Книга Завтра ветер переменится, страница 25 – Стефания Бертола

— Ну что за люди! – возмущается Мануэла. – Вместо того чтобы работать, трахаются с коллегами.

— Ну, может, они в обеденный перерыв…

— Сомневаюсь. Знаешь, как бывает: приходишь иногда в банк квитанцию оплатить – работают всего два окошка, а остальные сорок закрыты. Вот, значит, чем они занимаются! Трахаются в туалете!

Видимо, Мануэла сегодня не в духе. От ее восьмидесяти килограммов веса и без малого метра шестидесяти роста так и исходит негатив. Я пытаюсь приободрить ее: рассказываю, что последовала ее совету и решила вляпаться в новые неприятности, которых, может, еще не будет, чтобы избавиться от старых, которые у меня уже точно есть. Но даже это не помогает – нахмуренные брови Мануэлы все так же сходятся в одну линию над переносицей.

— Что с тобой, Ману? Ты что такая злая, а?

— Ты бы тоже была злая, заявись к тебе домой дочурка моей кузины.

Такое развитие событий кажется мне маловероятным. Мануэла моет мужской туалет, а я женский, и по ходу дела она рассказывает мне об Антоньетте из Кротоне, дочери своей двоюродной сестры. Эта Антоньетта решила поискать счастья в Турине, а потому попросилась пожить у ближайшей родственницы – Мануэлы. Само собой, комнаты для гостей у Мануэлы нет, и ей пришлось поселить девицу в детской на раскладушке, а у нее, между прочим, трое детей, так что в детской и до этого было тесно.

— А еще она из дома не выходит! Говорила, будет искать работу, но при этом носа из квартиры не высовывает. Заверяет, что звонит по объявлениям и обо всем договаривается по телефону, но лично я вижу только, как она капучино литрами хлещет.

— А она не может работать с нами?

— Да какое там! Эта принцесса не создана для такой работы. Она продавщицей хочет устроиться, и не куда-нибудь, а в «Зару»! Как же, ждут ее там! С распростертыми объятиями!

Как трогательно: Ману произносит это таким тоном, словно работать в «Заре» – вершина мечтаний любой девушки.

— Выстави ее на улицу. У нее нет других родственников?

— Есть один кузен, но как девушка будет жить с одиноким мужчиной?

— А сколько ей лет?

— Тридцать два.

— А чего она так долго ждала, чтобы переехать?

Мануэла качает головой, берет в руки ведерко с чистящими средствами и отправляется убирать кабинет с табличкой «Лаура Прекасси. Выдача кредитов».

Я погружаюсь в свои мысли. Сегодня нужно позвонить маме. У меня от нее уже шесть пропущенных, но я не отвечаю – не знаю, что сказать. Сомневаться – часть моей философской натуры. Философу несвойственно принимать спонтанные решения, он должен все взвесить, обдумать, рассчитать. Философ всегда задается вопросом, к чему приведет то или иное решение. Так и вижу Юлию Кристеву^[5], прогуливающуюся вдоль Сены и думающую: «Что же мне делать с этой интертекстуальностью? Следует ли сообщить о ней миру? Как ее воспримут? Прославит она меня или покроет позором?»

Ничего не поделаешь, так уж мы, философы, устроены: однажды усвоив этот образ мысли, мы используем его, даже если работаем кем придется. Поэтому, протирая оконное стекло в директорском кабинете, я задаюсь вопросом: что сказать маме? Наврать и избавиться от проблемы раз и навсегда или сказать правду и постараться убедить ее не вмешиваться в это дело?

И демон самонадеянности в очередной раз обводит меня вокруг пальца.