Книга Три лилии Бурбонов, страница 304 – Ева Арк

Перед отъездом она попрощалась с Великой мадемуазель, слащаво посетовав:

— Если бы Вы вышли замуж за моего сына, то стали бы самой счастливой женщиной в мире!

В конце июля герцог и герцогиня Орлеанские проводили Генриетту Марию до побережья и растались с ней в Бове со слезами на глазах. Затем супруги отправились обратно в Париж, а вдова – в Кале.

В Лондоне Генриетта Мария жила, в основном, в двух дворцах – Гринвичском и Датском доме (Доме королевы). Когда она выезжала куда-либо, её карету сопровождали двадцать четыре офицера в чёрных бархатных кафтанах с золотыми эмблемами, а когда плыла по Темзе, на вёслах её баржи сидели двенадцать матросов. Её свита не уступала той, что была у неё в бытность королевой Англии. Граф Сент-Олбанс стал её лордом-канцлером, аббат Монтегю – главным раздатчиком милостыни, лорд Арундел Уордорский – командиром её охраны, а Джон Уинтер, прослуживший у неё четверть века, секретарём. Главными же придворными дамами были герцогиня Ричмонд, сестра герцога Бекингема, и графиня Ньюпорт, что же касается леди Карлайл, то она умерла спустя несколько месяцев после Реставрации. А однажды, когда в Лондонский порт прибыл корабль в грузом восточных редкостей, кто-то из придворных, вспомнив о пристрастии королевы-матери к собакам, обезьянам и карликам, подарил ей мальчика-китайца.

— Ты говоришь по-английски? – ласково поинтересовалась она у маленького раба.

А когда тот кивнул, передала его в руки отца Сигриена с приказом сделать из него хорошего католика. С большой радостью «она не только решила присутствовать на церемонии его крещения, но и не сочла умалением своего королевского достоинства выполнять обязанности его крёстной матери».

В Лондоне ходили слухи, что Генриетта Мария больше не вмешивается в политику и что Карл II был так этим доволен, что говорил:

— Ни у кого нет такой хорошей матери!

Молодые придворные короля, в свой черёд, называли её: «Мадам мама» и частенько заходили к ней засвидетельствовать своё почтение. Во время этих визитов она сидела в своём любимом «большом чёрном бархатном кресле» на фоне китайской ширмы. А её локоны, обрамлявшие маленькое пергаментное лицо, огромные глаза, шуршащее платье и даже веер, которым она обмахивались, были такого же чёрного цвета. Лишь единственная нитка жемчуга украшала шею королевы-матери.

Делясь с посетителями воспоминаниями о своей молодости, Генриетта Мария со вздохом добавляла:

— Если бы я знала нрав англичан несколько лет назад также хорошо, как знаю сейчас, то никогда не покинула бы этот дом.

А молодёжь, с почтительным видом выслушав её рассказы, затем со смехом распространяла старые слухи, что безутешная «вдова короля-мученика» была тайно замужем за своим толстым мажордомом.

В конце года Пипс записал в своём дневнике:

-Обычно говорят о её браке с милордом Сент-Олбансом; и что у них во Франции родилась дочь, насколько это правда, одному Богу известно.

О том же писал в своих мемуарах граф де Грамон. Тем не менее, молчание на эту тему таких врагов королевы-матери, как Хайд и Ормонд, не говоря уже о заядлых сплетниках, вроде лорда Хаттона и секретаря Николаса, можно считать косвенным свидетельством против данного утверждения.

Современники Генриетты Марии утверждали, что её дворец посещают чаще, чем двор её невестки, где «не было места смеху и веселью». Это стало модным: особенно много народа собиралось на концертах, которые устраивались в Датском доме. А люди, проплывавшие мимо по Темзе на лодках, просили гребцов «высушить вёсла», чтобы послушать хорошую музыку. Кроме того, вдова не только занималась ремонтом своего жилища, но и приказала пристроить к Датскому дому галерею с окнами во весь рост и разбить итальянский сад с мощёнными дорожками и аллеями, ведущими к реке. Внутренняя отделка комнат тоже оставалась её любимым делом. Большой зал и гардеробная в Датском доме с хорошо подобранной мебелью, картинами и полами, инкрустированными цветным паркетом, считались достопримечательностями Лондона. Восстановила Генриетта Мария и часовню Датского дома, украсив её великолепными церковными сосудами, которые ей подарила герцогиня д’Эгийон, племянница кардинала Ришельё. Теперь туда стекалось столько верующих, что королеве-матерью пришлось послать во Францию за новыми священниками. Тем не менее, свою работу по обращению она старалась делать незаметно.