Книга На сердце без тебя метель..., страница 299 – Марина Струк

— Ah, mein Gott, как это великодушно! — восклицала Амалия Карловна, прикладывая краешек платка к глазам. — Какая дивная история! Конечно же, я помогу вам, милое дитя. Вы можете остаться здесь, хотя я не пускаю в дом посторонних. Но в последнее время мне так одиноко, что я подумывала… даже выставили знак о постое. Как славно, что Макар вспомнил об том. Конечно же, вы должны остаться! Акулина покажет вам комнаты и займется багажом. Вы голодны, дитя мое? Акулина скоро будет подавать Frühstück^[273]. Вам по вкусу шоколад?

Шоколад оказался совсем не похож на тот, что Лиза когда-то пила с отцом в маленькой столовой своего дома. Амалия Карловна любила пить его горьким, без молока и сахара. Как и в случае с шоколадом, жизнь в доме Амалии Карловны оказалась обманкой — сначала поманила обещанием сладости, а на деле обернулась горечью. Теперь Лиза и сама недоумевала, как могла снова так обмануться в человеке, после того как лицом к лицу столкнулась не единожды с вероломством и лукавством. Ведь пообещала себе, что больше никогда не попадется в эти сети.

Амалия Карловна по первости окружила ее заботой и лаской, и Лиза неожиданно для себя размякла, как подтаявшее мороженое. Тоска и горечь обмана будто выжидали минуты, когда в ледяной броне, тщательно возведенной Лизой за время путешествия в Москву, появится брешь. Выжидали, чтобы захватить в свой плен, закружить сердце воспоминаниями и сомнениями, а затем сжимать его, несчастное, до немого крика. Чем внимательнее становилась Амалия Карловна к мнимому горю Лизы от потери мужа, чем усерднее пыталась помочь ей в поисках воспитанника, тем слабее становились холодность и равнодушие Лизы, и тем труднее ей было не гнать от себя мысли и запирать на замок чувства.

— Вы должны позволить себе выпустить все переживания, дитя мое, — убеждала ее Амалия Карловна, аккуратно срезая серебряным ножичком верхушку вареного яйца. — Я знаю, вам с детства твердили, что обнаружить их — дурной тон. Но если вы не выплачете свое горе, оно съест вас, помяните мое слово. Сколько мне довелось говорить подобное бедняжкам, понесшим потерю! Самую тяжкую, что только доведется понести женщине! Уж я знаю, о чем говорю.

Амалия Карловна ничуть не лукавила. Ей, известной своими искусными руками акушерке, довелось видеть не только радость в московских семействах, но и горе от гибели младенцев или рожениц, которым не посчастливилось благополучно разрешиться от бремени. Лизе о том поведал Макар, когда вез ее на Немецкую улицу, уверяя, что Амалия Карловна достопочтенная женщина, а не «какая-то там мадама».

Искусство Амалии Карловны в акушерстве сослужило на первых порах для Лизы добрую службу. Местный пристав был коротко знаком с немкой, она неоднократно принимала роды у его супруги. Потому по ее просьбе он не спросил с новой жилички никаких бумаг, придя с проверкой, согласно правилам. Лиза, когда ее попросили спуститься из своих комнат, при виде мундира испугалась так, что едва не хлопнулась в обморок. Сперва ей показалось, что ее обман раскрыт, и этот жадно поглощающий пирожок за пирожком человек прибыл арестовать ее и проводить в тюрьму. Неважно — за мошенничество, убийство или покушение на жизнь Дмитриевского.

— О, вот и вы, Лизавета Петровна, — с участливой улыбкой проговорила тогда Амалия Карловна. — Позвольте вам представить Ивана Григорьевича Брунова, пристава местной части. Проведал, что у меня жиличка появилась, и прибыл свести личное знакомство да проверить бумаги, ist das wahr?