Книга Обрученные судьбой, страница 462 – Марина Струк

Только не будет на этих пирах грузного усатого шляхтича, что всегда был подле пана Владислава, с самых малых лет того.

— Пан Смирец не едет? — спросил епископ, подозвав к себе Владислава на первой же остановке в придорожной корчме. Он видел, что усатый шляхтич был во дворе во время отъезда, держал поводья оседланной лошади в руках, но не заметил его впоследствии среди остальных, когда стали располагаться на короткий отдых.

— Нет, дядя, пан Смирец отбыл в свою вотчину, — коротко ответил ему Владислав, не желая вдаваться в подробности этого странного отъезда. Он сам попросил Ежи уехать от него, невыносимо было видеть его в Замке, на охоте, в поездках подле себя как ранее. Ведь всякий раз, когда он смотрел на него, перед глазами вставало яркое зарево огня и бездыханная фигура на снегу. И это заставляло Владислава чувствовать, насколько слаба его броня, в которое он надежно спрятал ныне свою память.

— То даже к лучшему, — выдохнул епископ, сжимая руку Владислав. Он не кривил душой, ему действительно пришлось по нраву, что тот удалил от себя Ежи, участника того сговора, свидетеля греха епископа. Пусть усатый шляхтич будет как можно дальше от Владислава, надежно храня их совместную с бискупом тайну. Позднее епископ найдет способ, как заставить того скрыть ее навеки, навсегда замкнуть уста, чтобы ни слова не сорвалось ненароком, повинуясь желанию покаяния.

— То даже к лучшему, Владислав, — улыбнулся епископ довольно и откинулся на спинку сидения колымаги, аккуратно поглаживая лик Христа на камне своего перстня.

1. Шляхетский род, владевший слуцкими землями до Радзивиллов

2. Видя меня лежащего безгласным и бездыханным, восплачьте обо мне, все братия и сродники, и знакомые. Вчерашний день беседовал с вами, и внезапно настиг меня страшный час смерти; но придите, все любящие меня, и целуйте последним целованием (старослав.)

3. Не могу жить без тебя, душа моя (лат.)

4. Печальная душа моя (лат.)

5. Человек столько раз умирает, сколько теряет своих близких (лат.)

Весна, 1611 год

Ежи еще раз окинул взглядом земли, давно освободившиеся от снежного покрова и уже кое-где покрывшиеся тонкими зелеными стрелками озимых. Потом снова погладил больное колено, что, не переставая, ныло вот уже несколько дней, будто это простое движение сможет унять эту боль. Все чаще стал давать о себе возраст, все чаще. Он уже давно не молодой мужчина, пора бы и на покой. Правильно отправил его от себя Владислав, правильно, убеждал себя Ежи, но сердце то и дело колола обида.

Пройти столько лет с ним бок о бок, побывать во стольких передрягах, столько раз отбивать удар, предназначенный отнять у пана Владислава жизнь или покалечить. И вот так, как ненужного старого пса со двора… Хотя надо признать и за дело, даже если сам пан пока того не ведает.

Ежи легко толкнул коленями коня в бока, понукая того двинуться с места. В левом колене при этом стрельнула такая боль, что ему пришлось сжать челюсти, чтобы не застонать в голос.

— Все, пан, — тихо проговорил он сам себе. — Отвоевался. Сидеть тебе теперь паном над хлопами, а не саблей махать в поле ратном. Отвоевался…

Сжалось сердце от тоски. Всю свою жизнь он был воином, только наездами бывал в своей вотчине, особенно последние десять лет, как встал во главе его земли Лешко Роговский управителем. Сам Господь привел тогда этого шляхтича в Белицы, вотчину Ежи, не иначе. Вон уже и поля распахали, как только ледолом прошел, чтобы успела земля подготовиться к севу — чернели ровные борозды, готовые принять после дня святого, именем которого нарекли Ежи при крещении {1}, крепкие семена, чтобы впоследствии взрасти тонкими стрелками зеленых всходов.