Книга Обрученные судьбой, страница 400 – Марина Струк

— Не надобно! Прошу! Не надо! — плакала Ксения тогда в голос, но полотно не убирали, только ласково проводили ладонями поверх мокрой ткани, успокаивая ее.

А однажды вдруг привиделся батюшка. Он сидел в саду под грушевыми деревьями, на лавке, что выносили из светлицы для того, чтобы насладиться солнечным днем в прохладной тени густой листвы. Летник был расстегнут на груди, открывая взгляду тонкое полотно рубахи и нательный крестик в вырезе, прямо под широкой бородой боярина.

— Ксеня моя, — улыбнулся Никита Василич и поманил ее к себе. Ксения сорвалась с места и подбежала к отцу, упала на траву возле него, положив голову на его колени, как сиживала в вотчине, бывало. На светлые пряди волос опустилась сухая ладонь отца, провела ласково, и Ксения едва сдержала слезы, уткнулась лицом в ткань летника отца. — Ксюня ты моя! Что ты слезы роняешь из очей своих ясных? Что за горюшко на Ксенюшку мою навалилось? Котя поцарапал белые ладошки сызнова? Али кто обиду какую нанес?

— Я, батюшка, крест потеряла свой нательный, — сгорая от стыда, призналась Ксения, а потом подняла глаза, взглянула на морщинистое лицо отца, наслаждаясь теплом отеческой ласки, светом его глаз, что так лучились сиянием.

— Ох, беда-то, Ксенюшка, крест-то нательный он шибко нужен, — покачал головой Никита Василич. А потом вдруг снял с груди свой крест, протянул его на ладони дочери. Та удивленно взглянула на отца. — Бери, моя хорошая, бери, — кивнул тот. — Тебе он нужен, а мне нынче ни к чему уже. Мне уже и так благость великая.

Ксения почувствовала, как сдалось тревожно сердце, прижалась всем телом к коленям отца, зарыдав во весь голос. Ей вдруг стало ясно, о чем он говорит, но ее разум отказывался принимать эту страшную истину.

— Не плачь, Ксенюшка, слез впереди еще много будет. Много худого ты сотворила. Покаяться должна в том, не держи в себе это зло, поведай о нем. Пусть не служителю церковному, а ему расскажи. Не держи в себе то. От черноты тайн все зло, — Никита Василич погладил снова ее по волосам, пытаясь унять рыдания, что сотрясали тело дочери. — Возьми распятие, милая, возьми, Ксеня. Не бойся. Твое оно. Не мое. Погляди сама.

И верно — на ладони отца лежал не его нательный крест. Тот был широким, из чистого золота, с пятью рубинами. Этот же был явно женский — тонкий серебряный, украшенный сканью и камнями бирюзовыми.

— Он сохранит тебя от бед и зла, от людей злых, что стоят подле тебя, — проговорил отец. — Не бери креста из рук незаложного. К худу то только. Возьми этот, Ксенюшка, золотко моя, рада моя, — Ксения несмело протянула руку и обхватила пальцами серебряное распятие, сняла его с ладони отца. — Вот и славненько. Покоен я ныне за тебя, моя доченька. Только то и желал — чтоб увидеть тебя, чтоб слово сказать тебе свое. Ты верна себе будь, моя милая. Душе своей, сердцу своему. До конца верна. Тогда и покой придет, и лад. Запомнила, Ксеня? Сердцу своему верна будь… Ксенююююшка…

Она открыла глаза и не сразу сообразила, отчего над ней ткань бархатная, испугалась сперва, что в гробу уже лежит, схороненная навеки под землей. Заметались руки по постели, сорвался с губ легкий крик, пробудив и девиц, что задремали в креслах, и Владислава, что всего на миг сомкнул глаза, уронил голову на постель возле руки Ксении.