Книга Обрученные судьбой, страница 287 – Марина Струк

Владислав с наслаждением отхлебнул меда из поставленной перед ним кружки, а потом откинулся назад, на стену, улыбнулся дядьке, что глядел на него хмуро, щипая свой длинный ус.

— Ни жена она мне пока, не нареченная. Из рода знатного, но не местного. Из земли пограничной. А что до посага, то разве красы ее не довольно? Вон как твои сыны на нее глаза глядели.

При этих словах Владислава пан Петрусь еще больше помрачнел лицом, взглянул на Ежи, сидевшего напротив них за столом, исподлобья, будто того обвиняя в чем.

— Знать, правду текун {10} сказал, что давеча останавливался на ночь в корчме Арона. Знать, и вправду, везешь московитку с собой. Ополоумел ты, что ли, Владусь? Вот уж не думал, что тебе дурь такая в голову придет! Московитку в дом свой ввести! Это ж слыхано?! И кому — сыну Заславского! Одно дело, что басурманку {11} в жены брать.

Владислав с силой опустил кружку на стол, расплескивая мед на столешницу. На резкий звук пооборачивались пахолики его хоругви, напряглись тут же, глядя на окаменевшее лицо своего пана, огляделись вокруг, готовые при нужде в бой вступить, коли дело дойдет до драки.

— Ты, дядко, говори да не заговаривайся! Я решил так, то так тому и быть, — едва слышно проговорил Владислав в наступившей в гридне тишине. Даже холопки замерли с кувшинами в руках над столом. — Она для меня все. И нет мне иного пути, как привести ее в свой дом, женой своей сделать. Без того нет мне ни покоя, ни счастья.

— А ко мне зачем завернул, коли к себе шел? — проговорил запальчиво пан Петрусь. — Думал, что я, как схизматик, московитку привечу? Против Стефана Заславского пойду? — он долго смотрел в глаза племянника, что так и сверкали ныне холодом, а потом вдруг хлопнул его по плечу со всей силы и расхохотался в голос. — И ведь пойду же! Знал, дьяволенок черноокий, что пойду! — он поймал Владислава за голову, притянул к себе и поцеловал того в голову, чуть повыше уха, смеясь недовольству племянника этой лаской. За столом тут же снова загудели, заговорили, возобновились шутки и смех. Засуетились холопки.

— Такой же дурень ты, Владусь, как и батька твой, и мати. Что в голову втемяшилось, то не выбить! — говорил, глядя на племянника с улыбкой, пан Петрусь во время ужина. — Ты ешь, Владусь, ешь, вон еще колбасок возьми. Мы знаешь, каких колбас на завтра закоптили? А завтра-то у нас свадьба, Костусь или Лешко сказали тебе уже? Касю отдаем. Пришла ее пора. Вот завтра и свадьба… Так о чем я говорил тебе? А! Алюта {12}! Говорил я Алюсе, что не будет ей житья с Заславским, но нет же! Не такова она, чтоб под мужем ходить. А зря! И вот оно! Вот оно как… — пан Петрусь замолчал на миг, пощипывая ус, а потом снова встрепенулся, склонился к Владиславу поближе. — А что делать-то будешь с московиткой этой? Она ж схизматичка, верно? И как под венец-то ее? Перекрестится в латинскую?

Владислав вдруг вспомнил, как вздрогнула Ксения, подняв глаза на ворота Крышеницких, а потом резко повернулся к углу гридни, в котором у схизамтиков образа их святых по обычаю стояли. Пусто. Даже полки нет, на которых ранее лики стояли.

— Вот дела-то какие, — тихо сказал пан Петрусь, вдруг отводя глаза от внимательного взгляда Владислава. — Два года назад сосед мой, пан Злобыш, отхватил от моих земель кусок. Там хоть и ройст {13} с полверсты да леса есть немного, а лес-то… В общем, договориться мы не сумели, пришлось к подкоморию ехать. А там уж люди подсказали, что вернее будет, коли из схизмы уйду. Католику с католиком суд держать достойнее, чем схизматику с католиком. А там и Кася на Большую ярмарку Леху Яншинскому запала в душу, а Яншинские род дюже справный, только латинский. И теперь я, Владусь, Ангелов {14} пою. Такие дела…