Книга Обрученные судьбой, страница 182 – Марина Струк

В тот же вечер Ксения послала девку в большой терем и попросила мужа прийти к ней в горницу. Она велела передать, что о неприятности в девичьей говорить хочет, но они оба знали, что этот разговор должен был стать началом того, что неизменно должно было произойти. Она должна была принять его как мужа и господина.

Северский велел сервировать, пока не село солнце, в одной из горниц женского терема небольшой ужин, без церемоний трапезных, только холодные мясные кушанья да овощные, желая разделить трапезу с женой, отпустил стряпчих {3} прочь. Это удивило Ксению, но она ничего не сказала, просто молча дождалась, когда тот закончит ужин, и рассказала о своем деле, что хотела обсудить.

— Рыжий Митяй? — переспросил Северский, а потом кивнул головой. — Сразу же после наступления года {4} и справим свадьбу. Приданое определила уже? Справно ты! Хорошо тебя научили мамки о хозяйстве радеть. Смотрю я, как ты хлопочешь ныне, и не нарадуюсь. Чего ж ты ранее свое умение скрывала?

— Ранее не давали мне о хозяйстве радеть, — ответила Ксения холодно, вмиг вспоминая о кольце с ключами, брошенном на ковер к ее ногам, о любезной боярской. Северский тоже вспомнил, видимо, о прежнем положении Ксении в вотчине, помрачнел лицом.

— Что было, тому не бывать боле! — отрезал он, повышая голос, и Ксения невольно вспомнила, как больно хлестал «дурак» по спине и рукам, но страха своего не показала, только голову выше подняла, выпрямила спину. — Я ведь, когда весть о твоем полоне получил, то чуть разума от страха не лишился. Не веришь, Ксеня? И зря! Мне ты, Ксеня, за время нашего с тобой житья будто нога или рука стала — вроде когда на месте она, ты не замечаешь, а когда нет ее, тут и плачешь горько. Вот так и ты для меня, Ксеня. Только к чему мне говорить тебе то? Ты ведь все о ляхе своем забыть не можешь, все думу думаешь о нем. Верно ведь, Ксеня? Нарушила ты клятву на образах! А я то, голова соломенная, уж обрадовался, что поймал тебя на слове.

Ксения вцепилась пальцами в стол при этих словах, тяня на себя невольно скатерть. Поехала посуда на ней, едва не попадали Ксенины ложка да торель на ковер, да Матвей резко дернул на себя полотно, остановил неминуемое. Резкими движениями вытер руки о скатерть, поднялся из-за стола, быстро перекрестился на образа, а после к ней шагнул, замершей от страха на своем месте, склонился к самому уху, опершись одной рукой о спинку ее стула, а другой о край стола.

— Боишься за него? — прошипел Матвей ей в ухо. — Ну, я же здесь, Ксеня, подле тебя. Вон к охотам готовлюсь, соседи к нам прибудут (имей, кстати, в виду то!). Я-то слово свое держу, лада моя, а ты-то…! Устал я смотреть на твои выверты. Будем жить ныне, как я сказал. По обычаям, Ксеня, по обычаям. Прикажи свечи запалить да на моление пусть ступают дворовые. И сама ступай. Отныне мы станем вести иной образ домашний, лада моя. Отныне молиться со мной будешь в молельной. А после жди меня в спальне своей. Я по теплу твоему заскучал.

Только был Матвей в горнице, только висел над ней угрожающе, и нет его. Удалился быстро из терема женского платье переменить, что запачкаться могло за время трапезы. Ксения же сжала скатерть в горсть, пытаясь выровнять дыхание, успокоить бешено колотящееся сердце в груди. Все к лучшему только. Теперь ей не надо думу думать, как вернуть Северского в спаленку свою за эти несколько дней, что до охот остались. Теперь не покажется ему странным ее податливость и уступчивость, ее шаг навстречу ему. Все будто по маслу пошло, словно свыше кто подсобил. Но отчего ж так горестно-то?