Книга На осколках разбитых надежд, страница 636 – Марина Струк

Странное дело — сложности с речью случались снова, но только тогда, когда он был излишне взволнован или возбужден, как он обнаружил, репетируя перед зеркалом свое признание. Потому Рихард попросил себе в камеру лист бумаги и чернила, понимая, что не желает снова лишиться дара речи в нужный момент.

…Обвинения, которые мне предъявляются — совершенно ложны. Я не совершал предательства рейха в сговоре с врагами рейха и не подрывал своими действиями военную мощь рейха. Я никогда и никаким образом намеренно не передавал сведений врагам рейха, чтобы подставить моих товарищей по оружию под удар или нанести вред своей стране. Однако я виновен в другом преступлении — я нарушил постулаты закона чистоты крови, что привело к неотвратимым последствиям и стало причиной моей преступной беспечности, которой воспользовались враги рейха. Эту вину я признаю полностью. О снисхождении к своей участи не прошу и приму любое наказание, назначенное за совершенное преступление…

Рихард надеялся, что с этим признанием все решится, а заседание не будет продолжено, как было объявлено накануне. Он не желал больше слушать ничего из тех свидетельств, которые оглашались в суде. С него было довольно. Он не хотел, чтобы и дальше разрушали то, от чего и так почти ничего не осталось.

Но Рихард ошибался. Признание ни к чему не привело тогда. Просто зачитали во всеуслышание и отложили в сторону, чтобы снова и снова медленно терзать его перед вынесением приговора. И это было хуже тех недель, когда его избивали в камере, тюремном душе или в кабинете следователя. Потому что на третий день зачитали свидетельство Кати, подруги Лены, ради которой, по ее словам, она отвергла возможность провести с ним остаток отведенных им обоим дней. Оно повторяло слово в слово показания Биргит, которая сейчас сидела среди свидетелей в зале через пару рядов от баронессы, по-прежнему сидевшей гордо и прямо, но какой-то павшей духом после его признания судя по посеревшему взгляду и дрожащим уголкам губ.

Он не поверил ни единому слову. Не хотел. Отгородился невидимой стеной от каждого слова, зачитываемого секретарем, чтобы не слышать. Иначе он бы просто сошел с ума от понимания низости той, кого считал сказочным созданием леса, вдохнувшим когда-то в него что-то такое, отчего душа по-прежнему трепетала. Научила снова жить, чувствовать запахи и видеть краски. Той, кто каким-то образом повлияла на всю его сущность. Изменила его.

Или это просто были предсмертные судороги этого волшебного чувства, которое когда-то дало надежду и подарило смысл жизни?..

Приговор не удивил Рихарда. Он был готов к этому еще давно, понимая, что это все-таки произойдет. Если бы он не встрял со своим «дурацкой правдой», как заявил Рихарду зло адвокат, еще можно было получить иное. Если бы ему вменяли даже только преступление против чистоты расы, можно было отделаться тюремным заключением. Но по его «преступной халатности», из-за его «слабости» в руки противника попали данные с фронта, неважно какой степени важности они были.

Его не приговорили к смертной казни. Вместо этого его признали «недостойным держать в руках оружие» и отправляли в исправительный трудовой лагерь организации Тодта. Военная каторга, как позднее рассказал ему словоохотливый тюремный врач. Оттуда не было возврата. Это вам не штрафной батальон, это гораздо хуже. Потому что тот, кто терял привилегию сражаться с оружием в руках, тот терял само звание гражданина рейха, а значит, был абсолютно бесправен.