Книга На осколках разбитых надежд, страница 595 – Марина Струк

— О, я знаю, деточка, — мягко ответила немка, по-прежнему гладя по растрепанным волосам Лену и ничуть не сбиваясь с темпа при этих словах. — Я рада, что ты все-таки призналась мне. Я ведь знала с самого начала, что там нет его. Поняла это после первой же записки. Иначе ты бы не просто помогала этим русским, ты бы сделала все, чтобы вытащить брата из лагеря. Пусть и сгинула бы сама.

— Тогда я не понимаю, зачем…

— … я помогала тебе и им? Я же сказала еще тогда. А вдруг Господь увидит и пошлет милосердие в чье-то сердце, как послал мне. И этот кто-то поможет моим сыновьям. Хотя… хочешь, я тоже открою тебе правду, Лене? Тоже устала носить в себе. Тяжело это. Я давно уже не верю, что Вилли или Пауль живы. Только Людо не говори. Вот он верит, несмотря на свое ворчание и уверения. А я уже не верю… Прошлой весной вдруг поняла это вдруг. И знаешь, это так страшно… Когда ты уже ничего не ждешь. И ни во что не веришь. Хорошо, что рядом есть люди, которые тебе не менее дороги. И хорошо, что Господь привел к нам Лотту, да? Потому что Бог всегда дает что-то, когда что-то забирает. И порой совершает настоящие чудеса…

Спасение Лотты действительно казалось совершеннейшим чудом. Никто не мог даже подумать, что в каменном мешке, который образовался из огрызка кирпичной стены вокзала, полусгоревших балок крыши и небольшого куска пола, который только и сохранился от второго этажа здания станции, может быть кто-то живой.

Первой услышала детский плач, больше похожий на слабое мяуканье, одна из восточных работниц, разбиравшая заваленный проход в подвал, где еще могли быть выжившие пассажиры, ожидавшие прибытие поезда в момент налета.

— Дите, — проговорила она, резко выпрямляясь и бросая в волнении ведро с обломками кирпичей. — Тут где-то дите. Слышите? Вы слышите? Киндер ваш тут где-то немецкий живой! Где только он? Не разумею… не разумею…

Расслышать скулящий звук было действительно сложно в том шуме, который стоял во время разбора завалов. И если бы Лена не понимала, что именно говорит эта восточная работница, то едва ли обратила бы на ее слова внимание, как это сделали немцы. Она оставила свою работу и подошла ближе, чтобы прислушаться и понять, не ошиблась ли эта усталая женщина. А та настолько вдруг разволновалась из-за судьбы неизвестного ей ребенка, что даже крики однорукого эсэсовца, руководившего работами, не могли заставить ее бросить попытки определить, откуда идет звук.

И Лена действительно услышала. Еле слышно где-то поскуливал ребенок. Это были не слова и не плач, это был еле слышный тонкий звук, похожий на мяуканье. И шел он не из подвала, который разбирали дружно плечом к плечу немцы и их русские невольники, и не из завалов первого этажа. Он шел сверху, где у обломка стены все еще торчал огрызком кусок пола второго этажа, рискуя обвалиться в любой момент под тяжестью обломков кирпичей и досок.

— Это сумасшествие! — горячился эсэсовец, когда убедился, что кто-то действительно наверху есть. Под рукой не оказалось лестницы, достаточно высокой, чтобы добраться до второго этажа. Один из добровольцев вызвался сбегать и привезти с попутным транспортом подходящую, но для начала нужно было добраться до окраины городка и вернуться обратно.

— Ни один здравомыслящий человек не полезет туда. Как туда добраться без лестницы? Мы просто не успеем! Все это рухнет к чертям! Надо побыстрее достать людей из подвала!