Книга На осколках разбитых надежд, страница 492 – Марина Струк

— Значит, немцу удалось ускользнуть из Африки, но его все же таки сшибли у Италии, — проговорил злорадно Войтек. И Лена вдруг вспомнила, что перед своим побегом из замка поляк унес карту Средиземного побережья с пометками Рихарда для британцев. Отвела взгляд в сторону, чтобы не показать свою боль при мысли о том, что сама подарила Войтеку этот случай, которым он не помедлил воспользоваться. Неужели это из-за нее?..

— Твои документы у Гизбрехтов — и паспорт, и кенкарта. На случай проверки. Хотя это «чистый» дом, но всякое бывает, — сказал Войтек после короткой паузы. — Карточки я тоже отдал им, все равно мы бы не смогли ими пользоваться. А вот деньги я забрал на нужды «Армии Крайовой». Отдыхай теперь, — коснулся поляк через одеяло ноги Лены, и она невольно напряглась от этого прикосновения чужой ей руки. Но на него так и не взглянула, не желая показывать ему своих чувств. Такая короткая фраза, а зацепила острым крючком ее сердце и пропахала его насквозь, оставляя глубокую рану-борозду. А ведь когда-то сама желала Рихарду смерти, оставляя кровавый отпечаток на его фотографии…

— Ты должна набраться сил. В конце сентября, когда польет дождем, я хочу попробовать перейти в Польшу. В Варшаве я нужен больше сейчас. Я постараюсь найти для тебя человека, который поможет тебе идти дальше — в Советы. Если захочешь.

Войтек замолчал, словно ожидая, что Лена что-то скажет. Но она только закрыла глаза, показывая, что не будет возражать ему. Будь что будет. Ей не было никакого дела, что ждет ее в будущем. «Просто живи», сказала ей немка недавно, и Лена так и будет — просто жить. Просыпаться каждое утро. Есть и пить. Наблюдать за ходом облаков на небе или за каплями дождя в маленькое оконце под самым потолком. Засыпать, когда за толстым стеклом становится темно. Совершенно механически. Без желаний и мыслей. Без каких-либо планов на будущее. Словно время замерло в этом каменном мешке, и вместе с ним заморозило Лену.

Она так безропотно соглашалась на все, что ей говорили и предлагали, не возражая ни в чем. На протяжении последующей недели Кристль спускалась вниз и просила Лену подниматься с матраса и ходить по подвалу, разминая мышцы и перебарывая слабость. Но бледность и слабость девушки, несмотря на улучшенное по военным меркам питание — молочные каши, яйца и мясо курицы, беспокоили Людо все больше. Он переживал, что кровопотеря не прошла даром для хрупкого организма его пациентки.

— Какая же ты худая, — качал он всякий раз головой, когда спускался в подвал и пытался нащупать пульс на тонком запястье Лены.

— Я всегда была такой худой, — спешила развеять его тревоги Лена, невольно тронутая заботой пожилого аптекаря и неподдельной тревогой в его глазах. — Меня даже дразнили «тощей селедкой». Давно. Еще дома, до войны. Не переживайте на этот счет.

— Но, деточка, тебе нужны сейчас силы, — возражал ей на это Людо. — Я знаю, что ты планируешь перейти границу. Как ты пройдешь такие расстояния?

— Я выносливая, поверьте. И сильная, несмотря на худобу, — заверяла его Лена, стараясь не думать о давней травме ноги. Это единственное, что нарушало привычное состояние равнодушия. Она боялась, что задержит Войтека в пути, что что-то случится по ее вине, и все пойдет не так, как планировалось. Войтек заявил, что заберет ее с собой в Польшу уже через пару недель, как только она еще больше окрепнет. Через Лейпциг и Бреслау, потом Радом и наконец — Варшава. О том, что будет дальше, когда они наконец окажутся в Варшаве, они так и не говорили, обходя старательно эту тему стороной.