Книга На осколках разбитых надежд, страница 366 – Марина Струк

Гестапо ничего не знает. Только одни догадки. И если человек сВальдштрассене сдастВойтека, а тот в свою очередь Лену, ей ничего угрожает сейчас.

Войтек был первым. И насколько слышали перепуганные девушки, это был не просто допрос, а допрос «с пристрастием», как между собой пошутили солдаты, охраняющие Катю и Лену. При каждом ударе Лена закрывала глаза и старалась думать о чем угодно, но только не о том, что происходило сейчас в Розенбурге, и чем это угрожало ей. Прикрыла глаза и мысленно стала вспоминать какую-нибудь мелодию. В голове тут же заиграли звуки танго, а следом пришли воспоминания. И постепенно бешеный ритм биения сердца чуть замедлился, а дыхание выровнялось. Правда, все снова вернулось на круги своя, когда ее вызвали к Цоллеру после допроса Войтека, и когда она увидела избитое лицо поляка.

— Ты боишься меня? — спросил Цоллер, едва Лена, сложив руки за спиной, чтобы не выдать свое волнение, встала напротив стола, за которым он сидел.

— Все боятся сотрудников гестапо, — осторожно ответила она, и он усмехнулся.

— Боятся только те, кому есть что скрывать, — заметил гауптштурмфюрер в ответ. — Старая истина, которая для меня подтверждается раз за разом. Давай приступим к нашему разговору и проверим, верна ли она в твоем случае.

Лене казалось, что она знала, что будет на допросе, и сумеет выйти из него без каких-либо подозрений. Она заранее продумала, что будет отвечать и как будет держаться во время этого разговора. И ей повезло, что Цоллер решил не применять к ней насилия во время разговора, удовлетворившись моральным давлением — угрозами и шантажом, переходом от крика к спокойному располагающему тону.

Нет, она ничего не знает об убийстве Урсулы. Нет, она ничего не знает о радиопередачах англичанам. Ей вообще запрещено покидать замок, фрау Биргит может это подтвердить. Нет, она никогда не замечала ничего подозрительного заВойтекомили Катей.

Но гауптштурмфюрер был очень умен и не зря занимал свое место в гестапо. Он мог повторить вопрос внезапно, когда того совсем не ожидалось, втискивая его между двумя совершенно не относящимися к теме. Или задать внезапно и невпопад, казалось бы, совсем неподходящий вопрос. Например, какого цвета дом на Вальдштрассе под номером пятнадцать, и какие цветы растут в огромных садовых вазонах на его крыльце. И она делала удивленный вид и повторяла раз за разом, что никогда не была на этой улице, тем более, в доме какого-то немца.

Лишь один-единственный раз Лена запаниковала во время допроса. Это случилось, когда в комнату шагнул солдат и положил на стол перед Цоллером небольшой холщовый мешок, где Лена хранила свои маленькие сокровища — воротник матери, какие-то мелочи, оставшиеся из прошлой жизни в Минске, и пуанты, которые Рихард привез ей из Берлина.

— Что это? — отреагировал Цоллер, насторожившись, словно собака, учуявшая след.

— Вещи этой русской, — вытянулся солдат. — Посмотрите сами, странные какие-то.

Странными, видимо, немцу, некогда простому крестьянину из Австрии, показались балетные туфли. Лена видела, что Цоллер с трудом подавил раздражение. Посмотрел на них внимательно и перевел цепкий взгляд на Лену.

— Зачем тебе они?

— Я… я танцую, — произнесла растерянная Лена, не сообразив сразу, как нужно ответить на этот вопрос, чтобы не вызвать лишних подозрений.