Книга На осколках разбитых надежд, страница 226 – Марина Струк

— Когда ж наша армия выдавит эту гадину из Советов?! Когда ж придут за нами? — сжала руки Катерина в приступе отчаяния. — Скольки ж можно мучиться-то нам всем?

На этот раз Лена промолчала. Ее удивил рассказ Кати об увиденном в городской тюрьме. Она привыкла к жестокости и непримиримости немцев к тем, кто не считался ими одной крови, но для нее было удивительно понимать, что и к своим соотечественникам они не знали милости. И жестоко карали без всякой пощады.

Катерина не долго пробыла в камере, как рассказала дальше. Спустя пару часов, показавшихся, впрочем, ей невыносимо долгими, за ней пришли. Она испугалась, что ее убьют прямо сейчас, разрыдалась, стала отбиваться от солдат. А оказалось, что ее отпускали — во дворе ее ждал фон Ренбек, стоя у своего автомобиля и раздраженно барабаня пальцами по крыше кузова. И точно так же раздраженно барабанил по рулю всю дорогу, пока ехали из города до замка, пугая Катю выражением лица и злостью, которая угадывалась в каждом его движении.

— Он был здеся, — сказала Катя, переплетая пальцы рук в волнении. — Немчик. Приходил досюдова.

— Сегодня вечером? — спросила Лена, затаив дыхание.

— И сегодня, и тогда, — Катя посмотрела в упор на Лену. Даже в полумраке комнаты было видно, как сверкают ее глаза. — И не надо тута мне болтать, что то не он был. Я их погану мову ни с чем не спутаю! Что ты робишь?! На что тебе он сдался?! Ты ж разумеешь, что с тобой зробят, коли все всплывет! Ты говорила мне о поляке, тот, что с Войтеком служил, Михал, помнишь? Повесили его прям у тюрьмы на плочше. С табличкою той самой. И что-то не видала я, чтоб рядом немка болталася!

— Перестань…

Хотелось крикнуть, а с губ сорвался только шепот. Лена откинулась в подушки, пряча лицо, чтобы не видеть этого укоряющего взгляда. Будто сам разум заговорил сейчас, а не Катя. И боль в местах следов от ударов услужливо напомнила о том, какими могут быть последствия за нарушение немецких законов. Пусть и не по своей воле.

— Я устала и хочу спать, — только и сказала, надеясь, что Катя уйдет к себе и оставит ее в покое. И заплакала отчего-то, когда осталась одна. То ли себя жалея, то ли о чем-то другом, чему и сама не могла дать определение. А наплакавшись, провалилась в сон да такой глубокий, что проспала более десяти часов кряду, чего давно не случалось уже. Испугалась, когда взглянула на циферблат будильника, звон которого, наверное, даже не услышала.

Странно, но Биргит никак не отреагировала, когда Лена появилась в кухне, запыхавшись от быстрого шага по лестницам. Будто и не полдень уж час как миновал, а только рассвело. Она сидела за столом и читала газету, обсуждая новости за чашкой кофе с Айке. Но только мельком взглянула на Лену и вернулась к газете, в то время как Айке засуетилась с поздним завтраком (или обедом, судя по времени).

— Ступай после завтрака в Голубую гостиную, — произнесла Биргит, когда Лена завершала свою нехитрую трапезу — чашку эрзац-кофе, который она не особенно любила, и пара кусков пирога с капустой. — Покажешься на глаза хозяевам. Ну, и устроили вы тут вчера… Бедный Ханке, чуть с ума не сошел от тревоги!

Лена сказала бы в ответ, что всему виной был именно ее сын, Клаус, а первопричиной — его звериная жестокость и чувство превосходства. Но промолчала, понимая, что это станет очередным поводом для Биргит ненавидеть русских. Только улыбнулась уголками губ робко и грустно в ответ на сочувствующий взгляд Айке и вышла вон из кухни, направляясь на поиски баронессы и Рихарда.