Книга На осколках разбитых надежд, страница 21 – Марина Струк

Помогать немцам грабить и разрушать свою страну. Что может быть хуже? Только перспектива стать немецкой подстилкой, как называли сквозь зубы тех девушек, кто «гулял» с оккупантами. Она вспомнила ласкательное движение пальца Ротбауэра по ее изображению на карточке, и это воспоминание разрешило все ее сомнения.

— Мне очень льстит предложение господина гауптштурмфюрера, но…

— Лекарства и больница для немецких пациентов, — выложил Ротбауэр еще один козырь. В его голосе не звучало ни капли интереса к этому разговору. Будто он заранее знал, что она согласится. И она понимала, что сделает это. Потому что у нее совсем не было выбора.

Тем более, в рукаве у гауптштурмфюрера всегда лежал козырной туз — возможность проживать в этой квартире. По его желанию их легко могли выкинуть на улицу, а найти в разрушенном городе жилье — непосильная задача. Это было редкостью, что кто-то из местных жителей остался в своих комнатах в этих каменных домах в центре города, где в отличие от других районов по-прежнему было электроосвещение. И она не особо заботилась о дровах для отопления. Йенс закрывал глаза на тот факт, что она частенько забирала дрова из общей кучи в кухне.

— Твоя мать больна. Ей нужен уход. Ей нужны лекарства. Тебе не достать морфин сейчас. Даже на черном рынке. Сколько еще она продержится без него? Месяц? И ты будешь спокойно смотреть на ее мучения, Лена? Позволишь ей страдать от боли и голода? Подумай хорошенько, Лена.

В ночь после разговора с Ротбауэром сон никак не шел к Лене. Она ворочалась с боку на бок, стараясь это делать как можно медленнее, чтобы не скрипели пружины. Считала овец. Разглядывала узор на обоях, поклеенных соседями незадолго до войны. Пыталась думать о чем угодно, кроме жестокой правоты немца, но понимала, что это бесполезно. В голову постоянно лезли мысли о том, сколько они еще с матерью протянут в оккупированном городе практически без источников дохода. И где они найдут жилье, если гауптштурмфюрер решит, что ему не нужны соседи по квартире, тем более «унтерменшен», «недочеловеки», как называли местное население немцы.

Еще под Новый год Лена ждала чуда. Надеялась, что вот-вот оккупантов погонят обратно в их Германию. Особенно после того, как Яков рассказал ей новость, что немецкое наступление на Москву провалилось, как и планы нацистов праздновать Рождество в советской столице. И она не верила тогда разговорам гостей Ротбауэра, пришедших отпраздновать канун праздника в их квартире, когда они громко спорили за стеной о будущем в «этой варварской стране». Кто-то из них выразил сомнение, что поход на Восток закончится в наступающем 1942 году, и был грубо оборван хором возражений. Лена слушала, как они уверяют друг друга наперебой, что это просто «проклятая русская зима» помешала занять Москву, что все еще впереди, что немецкая армия непобедима.

Потом они пели пьяно песни, гоняли по кругу пластинку с голосами Лале Андерсен и Ильзы Вернер и едва не ввалились в комнату Лены, желая танцевать «с этой маленькой русской». Хорошо, что Ротбауэр уговорил всех идти в офицерский «Дом красавиц», со смехом говоря, что «маленькой русской» едва ли хватит на пятерых. «Интересно, он тогда уже знал, что она понимает немецкую речь», — подумала Лена и решила, что знал, ведь бумаги театра попали в его руки еще летом.