Книга На осколках разбитых надежд, страница 17 – Марина Струк

На какой-то миг эта мысль принесла воодушевление и мимолетную вспышку радостной надежды. Но ровно до тех пор, пока Йенс не распахнул перед Леной дверь в комнату, которая раньше принадлежала Дементьевым. Изменилось немногое — передвинули большой диван на другую сторону, исчезли со стен семейные карточки, оставив после себя темные силуэты на выцветших обоях. Но самое главное исчез привычный запах лекарств и духов мамы. Сейчас тут пахло воском от начищенных сапог и папиросами. А еще свежими пирогами, которые лежали на фарфоровом блюде среди прочих тарелок с ужином гауптштурмфюрера. У Лены даже в первую минуту закружилась голова и засосало в желудке при виде этих румяных боков выпечки. Странно, а ведь до войны она была абсолютно равнодушна к еде…

Новый хозяин комнат Дементьевых стоял у окна и курил в открытую форточку. Не обернулся на звук шагов и легкий шелест платья, когда Лена ступила в комнату и замерла у самого порога. Ее сердце колотилось как бешеное. Нервы натянулись как струна в ожидании, пока Ротбауэр обратит на нее внимание и наконец-то озвучит, зачем она понадобилась ему. Тем более, без приглашения переводчика.

Но он молчал. И Лена опустила голову, стала разглядывать половицы. Лишь бы не думать о том, что когда-то жила в этой самой комнате.

— Hast du Hunger? Nimmst du dich, was du möchtest.^[8]

Лена вздрогнула от неожиданности, когда Ротбауэр заговорил спустя некоторое время. Он погасил окурок в стеклянной пепельнице, незнакомой для Лены вещице, а после прошел к патефону и опустил иглу на полотно пластинки.

Странно, подумалось Лене, патефон не работал до войны около года. Из-за дефицита игл. Лена купила иглы да забыла в Москве, когда вернулась Минск. Тетя обещала привезти в свой первый же визит в сентябре, но не сложилось из-за войны. Так и стоял патефон на шкафу, дожидаясь своего часа, а не под кроватью, как шутил когда-то Котя. А немец в разрушенном городе, где сложно было найти порой даже обувь или лекарства, достал эти злосчастные иглы. И теперь комнату наполнили звуки концерта Чайковского. Одна из любимейших пластинок мамы.

— Kennst diese Musik? — спросил Ротбауэр, покрутив в руках картонку от пластинки. Но взгляда от лица Лены не отрывал ни на секунду. Особенно, когда добавил без плавного перехода резко и зло: — Wenn du stiehlst, wirst du getötet. Und ich weiß, dass du stiehlst.^[9]

Это прозвучало настолько неожиданно, что Лена на мгновение потеряла самообладание и взглянула на Ротбауэра. Но этого мгновения для внимательного немца было достаточно. Лена скрывала, что пусть и не всегда, но понимает речь оккупантов, на протяжении нескольких месяцев. И вот каким-то образом Ротбауэр узнал ее секрет.

— И я знаю прекрасно, что ты понимаешь меня. Твои бумаги подсказали мне, что экзамен на знание немецкого языка, ты сдала на «отлично». Можешь, и дальше притворяться перед Йенсом, если хочешь, — продолжил он на немецком языке.

— Мои бумаги? — собственный голос звучал для нее совсем чужим сейчас, когда она осмелилась впервые за месяцы, заговорить на этом ненавистном для нее языке.

О чем он говорит? В горле сдавило от страха. Неужели на нее уже завели еще одно досье, помимо того, что лежало в так называемом отделе кадров на фабрике? К чему весь этот разговор?