Книга Я к Вам пишу..., страница 45 – Лёля Фольшина

Елен а Дмитриевн а Чернышева

Письмо двадцат ь первое , к Не му

Никола зимний, 1832 год,

постоялый двор на Большом сибирском тракте

Странно устроена наша жизнь, дорогой мой Роман Сергеевич. Неисповедимы пути Господни и ничто, никакое событие, никакая встреча не случайны. Все Господом на наших судьбах написано. Иначе как объяснить, что ночую нынче и письмо это Вам пишу так, где мы повстречались. Более пяти лет минуло, а словно вчера. И где сидели Вы, помню, взгляд Ваш, и разговор наш мимолетный. И холодно также было, и безлюдно. Пять с лишком лет – для жизни человеческой большой срок, как думаете? Мнится мне, это как посмотреть. Коль в счастии да в достатке – так в один миг пролетят, и не заметишь, а коль в остроге да в ожидании – долго тянутся. Про годы сказать не могу, но вот эти дни дороги точно вечностью кажутся. Едем и едем, все бело вокруг, и конца краю не видать ни снегам этим, ни степям. Деревеньки маленькие окрест, дома тоже снегом занесенные, люди неприветливые. Мы с Парашею моей сидим, друг ко другу жмемся в кибитке, а Иван на облучке с кучером. Ружье держит, неровен час звери какие, али люди лютые встретятся. Напугали нас давеча, как в избе одной ночевали, что людей тут лихих много, беглых, вот и тряслись всю дорогу. Сейчас отпустило чуток – на постоялом дворе хозяин справный, да и страхи он мои развеял – то, говорит, дура-баба языком трепала незнамо чего, дороги спокойны нынче – зима. По весне да, бывают и волки голодные, и люди лихие, а зимой зверь спит, да и человек в лес не сунется. Только все равно Иван на облучке с Прохором поедет. Матушке он Вашей обещал охранять меня в пути.

Ночь нынче темная, холодная, ни звезд на небе, ни месяца. Третью неделю уж мы в пути, так что, даст Бог, вместе с письмо и приедем, а коль поторопимся, то и ранее. Да только сложно скорее на своих ехать, отдыху коням надо дать да корму, но уж как будет. Коль скоро так решили, не менять же теперь. Кони и прислуга с нами останутся, в помощь и на хозяйство. Матушка право нам выхлопотала своим домом жить, а Параша моя не только горничной, она и так девка справная, много чего умеет. Иван денщиком был у братца, он человек в дому не лишний, а Прохор – то матушки Вашей дворня, вроде тоже на все руки мастер.

Одно в дороге тягостно – дни больно короткие зимние, а по сумеркам и темноте ни книжку почитать, ни рукоделие справить.

С этой же почтою маменьке я Вашей весточку отпишу и Оленьке, княгинюшке моей. Вот о ком печалиться буду, что долго теперь не свидимся, да тут верно как Бог даст. Знаю, что унывать грешно, но порой такое уныние и тоска накатывают. Да еще и храма нет рядом – без службы Божией в праздник. Тропарь-то святителю мы с Парашей пропели, и молитву я прочла, она у меня переписана для чтения в пути. Но все одно – не то, что на службе в храме и с батюшкой. За всю дорогу один раз только и попали на Литургию в воскресный день, а так все села голые какие-то, без церквей.

Параша моя спать уже наверх отправилась, а я вот чаю спросила, да бумагу с чернилами и пишу. Как кто в дверь постучит, мне все кажется, что Вы приехали и сейчас войдете, и свидимся. Умом понимаю, что блажь то и выдумки, но сердце каждый раз заходится, как дверь скрипнет.

Поутру далее в путь тронемся. Прохор говаривал, недолго осталось, уже более проехали, чем впереди. Не пишите мне ответ, коль письмо ранее меня будет – тут, сказывали, почтари скорые. Да и сама пишу, чтобы время скоротать, разные мысли высказать. Дневника-то давно не веду, с девичества. Папенька и братец старший смеялись всегда, что дневники и альбомы девичьи от ума недалекого. Вы, Роман Сергеевич, поди, тоже так считаете? А мне порой бывало и поговорить не с кем, а в дневник напишу, и на сердце легче, думы разные уходят. Теперь-то я Вам пишу, и тоже сердце успокаивается, что никакой беды и лиха не случится, коль Вы меня ждете. Оленька, княгинюшка моя, частенько сердится, что иногда я так говорю, словно и не выросла вовсе, не повзрослела. Да и куда мне – у нее семья, детушки, обязанности разные по благотворительности, а я все в девушках и с тетушками. А они у меня открытые души, вот и меня так научили. Может, и не так хорошо оно, но уже как есть, не переделать. Коль и Вам речи мои неумными и ребячливыми покажутся, значит, и взаправду так.