Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 100 – Эдит Уортон

Вскоре после их прибытия в Лондон он неожиданно столкнулся с герцогом Сент-Остреем, тот моментально его узнал и сердечно приветствовал, сказав: «Загляните ко мне, хорошо?», но никто из здравомыслящих американцев не счел бы эти слова действительным приглашением, почему их встреча и не возымела продолжения. Они даже ухитрились не посетить тетку Мэй, ту самую, что, будучи замужем за банкиром, все еще оставалась в Йоркшире. Строго говоря, они намеренно отложили свой приезд в Лондон до осени с тем, чтобы не являться в разгар сезона, что их неведомые родственники могли бы посчитать снобизмом или же нахальством.

— Может быть, у миссис Карфри и не будет никого, Лондон в это время года – настоящая пустыня, а ты так нарядилась! – сказал он Мэй, сидевшей рядом с ним в экипаже, такая, безусловно, прекрасная, такая роскошная в голубой, отороченной лебяжьим пухом накидке, что казалось даже жестоким погружать ее в грязный и прокопченный лондонский сумрак.

— Я не хочу, чтоб они думали, что мы в Америке одеваемся как дикари! – воскликнула она негодующе, эдакая Покахонтас ^[45], возмущенная в своих лучших чувствах, и он лишний раз поразился, с каким поистине религиозным трепетом соблюдают условности одежды даже самые несветские из американок.

«Это их броня, – думал он, – их защита от всего неведомого, вызов, который они бросают неизвестности». И он впервые понял, каких усилий, должно быть, стоили Мэй, не умевшей завязать даже бант в волосах, все ее старания понравиться ему и пройти через торжественный и строгий ритуал выбора и заказывания огромного ее гардероба.

Ожидая, что гостей у миссис Карфри окажется немного, он оказался прав. Не считая хозяйки и ее сестры, в длинной промозглой гостиной находились лишь еще одна дама в шали, любезный викарий – ее муж, молчаливый парнишка, которого миссис Карфри представила как своего племянника, и небольшого роста смуглый джентльмен с живыми глазами. Последнего миссис Карфри назвала своим наставником, назвав его французскую фамилию как-то не очень четко.

В этой тускло освещенной гостиной и среди этой довольно тусклой компании Мэй Арчер выглядела каким-то светлым, озаренным розовыми лучами закатного солнца лебедем. Она словно выросла, стала еще краше, шелестела шелковыми складками платья еще громче, еще внушительнее, чем когда-либо, и он понимал, что и розовый румянец, и это шелестение шелковых складок – все это от смущения, непомерного и совершенно детского.

«О чем они хотят, чтобы я с ними говорила?» – казалось, спрашивал ее молящий взгляд, в то время как ее ослепительное явление вызывало и у них ту же тревогу.

Но красота ее, которой она сама так не доверяла, невольно проникала в сердца мужчин, и викарий, а также и наставник с невнятным французским именем вскоре изъявляли полную готовность развлечь Мэй и дать ей почувствовать полный комфорт.

Но, несмотря на все их усилия, обед тянулся долго и томительно. Арчер замечал, что старания жены вести себя с иностранцами свободно и раскованно выглядят неуклюже и провинциально и что, хотя миловидность ее и располагает всех в ее пользу, неумение поддерживать беседу отклика не вызывает, делая обстановку за столом натянутой и принужденной. Викарий сдался первым, но наставник все продолжал изливать на нее галантный поток своего изысканного и свободного английского до тех пор, пока дамы, к явному облегчению всех присутствующих, не удалились в другую комнату.