Книга Лорна Дун, страница 178 – Ричард Додридж Блэкмор

Но Господь Бог дает каждому человеку свои способности. Наша Лиззи была создана для книг, Энни — для любви и приготовления пищи, а я, Джон Рид — для борьбы, разведения овец и мечтаний о Лорне. А наша мать — для любви к своим детям, и она всю жизнь стремилась, чтобы мы выросли достойными людьми.

Я стараюсь излагать все именно так, как это происходило, хотя задачу я себе поставил нелегкую. Но могу еще раз повторить, что любовь матери к детям, наверное, — самое святое чувство, которым может наградить женщину Господь. Потому что любовь мужчины и женщины — это слишком зыбкое понятие. Молодой человек делает из своей возлюбленной настоящую богиню, молится ей сам и начинает уверять других, что она и есть тот идеал, которого должны желать все. (Прошу заметить, что я не имею в виду себя и Лорну, а говорю о людях вообще).

И только потом, когда эти чувства пройдут (а они обязательно пройдут), молодой человек вспоминает о своей матери. Она будет любить его всегда, всегда оставаться доброй и ласковой, превращать его пороки в добродетели, закрывать глаза на девять десятых его неудач и ошибок, и лелеять до конца даже самого злого и непослушного ребенка. Она снова и снова будет благодарить Бога за тот час, когда появился на свет ее малыш, самый лучший и самый любимый во всем мире.

Именно такой и была наша мать, а может быть, даже лучше, поэтому вспоминая ее, я всегда испытываю чувство благодарности. А тогда, запертые на ферме и отрезанные от внешнего мира, мы еще раз полностью осознали, как дороги мы нашей матери. Правда, временами меня охватывала тревога за Лорну — как она там одна среди своих родственников-головорезов? Ведь во всей долине не осталось ни души, кто мог бы защитить ее в случае опасности.

Итак, я решил воспользоваться знаниями, которыми поделилась со мной Лиззи, и тут же принялся мастерить себе снеговые башмаки. Я неплохо умел стелить соломенные крыши, изготавливал силки, поэтому, немного покумекав, вырезал основу из ясеня и при помощи ивовых прутьев, сплел нечто вроде обуви. Снизу и у подошв я обил свои снегоступы телячьей выделанной кожей и подогнал их по ноге. Поначалу я не мог передвигаться в них, путался, спотыкался и барахтался в снегу к величайшей радости и на потеху девушкам-дояркам, которые специально приходили во двор посмотреть на мои упражнения. Но постепенно я начал осваиваться, понял свои ошибки и даже немного изменил наклон башмаков в соответствии с рассказами Лиззи, попросив ее специально перечитать для меня это место в книге о путешественниках. И вскоре я запросто мог проехать на своих снегоступах через весь двор, удерживая равновесие при помощи моей палки, и при этом ни разу не упасть.

Не буду подробно рассказывать, какую боль в лодыжках я испытывал при этом. Замечу только, что вечером, добираясь до кровати, я взял две швабры в руки и только опираясь на них, как на костыли, доковылял до своей комнаты. Я растер суставы жиром, и боль немного отпустила. Возможно, я прекратил бы свои эксперименты, но на другое утро Лиззи с усмешкой спросила, может быть, мне стоит опираться о могучую спину Бетти и тогда дела пойдут на лад? И тогда я снова надел снегоступы, решив не обращать внимания на боль, а продолжать совершенствоваться. Устраивая себе небольшие перерывы для отдыха, я натренировался за день так, что без труда передвигался по двору в любых направлениях. Мой спуск с горы потряс и Джона Фрэя, и Билла Дэдса, и Джема Слокома. Не ожидая увидеть ничего подобного, они врассыпную бросились от меня прочь и спрятались в сугробах, ожидая, наверное, что я непременно собью с ног хотя бы одного из них. Позже они признались, что подумали, будто я выкрал у матушки Мелдрум ее колдовские сита, при помощи которых она улетала на шабаш каждую субботу.