Книга Должники, страница 144 – Татьяна Лунина

Женщина в белом застиранном халате и в белой шапочке, сдвинутой на лоб из-за темной толстенной косы, скрученной на затылке, улыбнулась.

— Очнулся, слава Богу! В госпитале вы, в Кабуле, -- он попытался шевельнуть онемевшей рукой. -- Нет-нет, нельзя! Я только что капельницу поменяла. Сейчас доктора позову. А вы лежите, не двигайтесь, хорошо? – и, не дожидаясь ответа, быстро вышла из палаты.

Он обвел взглядом незнакомое место. Большая комната, где на железных койках ворочались, храпели, стонали те, кому повезло получить небольшую передышку в раздаче чужих высочайших долгов. Напротив, уставившись в потолок, беззвучно шевелил губами молодой парень, вместо правой руки культя, обмотанная бинтами с пятнами проступившей крови. На прикроватных тумбочках бутылки с водой, кое-где валяется газета «Правда». В палату вошел врач. Уставшее, тщательно выбритое лицо, покрасневшие от недосыпа глаза, крупная родинка на кончике носа, придающая облику несерьезный мальчишеский вид, из нагрудного кармана халата выглядывают роговые дужки очков, одна у места крепления к стеклам перемотана белым пластырем. Ему можно было дать лет пятьдесят, не больше. Аренов улыбнулся собственной наблюдательности, раньше он не замечал за собой такого.

— Улыбаетесь? Прекрасно, -- одобрил доктор и присел на стул, прихватив его от стены одной рукой, -- значит, дело идет на поправку. А вы, доложу я, родились в рубашке, друг мой. Скажите спасибо хирургам, которые вас на месте подштопали, не дожидаясь отправки сюда, иначе от сепсиса вас не спас бы никто, даже мы. Ну, и судьба, конечно, вступилась, не дала помереть на чужой земле... Можете вспомнить, что с вами произошло? – спасенный отрицательно мотнул головой. – Ничего, постепенно придете в норму, здесь много таких, кто сначала не в состоянии ничего вспомнить. Приходят в себя, разумеется, все по-разному. Что касается вашей психики, надеюсь, память вернется. У вас, друг мой, никаких органических изменений нет. Сейчас это просто шок, защитная блокада, со временем все восстановится, -- он поднял край одеяла, заглянул под него, пробормотав чуть слышно. – А если не восстановится, может, и к лучшему, -- потом повысил голос и похвалил. --  Молодцом, так держать! Немного кровит, но это естественно, – прикрыл одеялом, наклонился вперед, ближе, и, не спуская глаз с измученного лица, тихо сказал. – А сейчас, друг, тебе придется выслушать еще кое-что, собери свои силы в кулак, ты не просто мужчина, но боец, -- и, как с моста вниз головой. – У тебя отрезан язык и удалена мошонка. Объяснять, что это значит для нормального мужика, думаю, будет лишним.  В остальном, не считая нескольких переломанных ребер и легкого сотрясения мозга, ничего страшного нет. У меня все. Прости, -- он говорил глаза в глаза, не стараясь пощадить или подбодрить улыбкой. Такая подача информации, способной убить, сработала: Аренов воспринял ее без истерики. – Самое главное – ты жив и, надеюсь, проживешь долго. А жизнь, брат, штука серьезная. Никто не может предугадать, чем закончится, -- хирург поднялся со стула, аккуратно поставил его на место. – Держись, худшее уже позади.

— Иван Алексеевич, а со мной-то что? Когда выписка? – спросил кто-то рядом. – Надоело валяться, потолок дырявить глазами.