Книга Шестое чувство судьбы, страница 84 – Наталья Барикова

— Я домой хочу, – заревела как-то прямо в гримерке до этого все время бойко державшаяся Светка, уткнувшись в цветастую шаль. – Ненавижу всех и вся вокруг. Вернусь и больше никогда на сцену не выйду, настолько мне все это здесь уже надоело!

— Свет, ну ты чего? – потрепала я по плечу подругу.

— Что чего? – заревела она еще пуще прежнего. – Я песню пою, а они огурцы жрут и водку только успевают перекидывать, прям тошно становится. Да к черту такое искусство на благо фрицев. Надоели уже, черти!

Я растерянно посмотрела на Ленку, которая поправляла на себе перед зеркалом рыжее платье, поскольку через пару минут должна была идти играть роль лисы из басни Льва Давидовича. Светка ревела и ревела и когда Лене порядком это уже надоело, она подошла и изо всех сил стукнула кулаком по столу прямо перед Светкой и заорала на нее:

— Ану взяла себя в руки! Тошно ей песни петь под хруст огурцов! Ты актриса или кто?! Тошно?! А что ты хотела здесь видеть? Море цветов? Тебе сколько лет, что ты тут воешь навзрыд? А ты меня не хочешь спросить, не тошно ли мне? Или Катьку спросить не хочешь, не тошно ли ей, когда подле нее Гельмут крутится и она знает, что не дай бог у него ум за разум заедет то все, пиши пером. Или Соньке как каждый вечер после плясок сидеть и разговорами на вражеском языке немчуру развлекать, поскольку кроме нее никто из нас так хорошо на немецком не говорит! Да она ж зеленеет вся, когда слышит, как страну нашу родную с грязью смешивают, а ей нужно сидеть и лыбиться во все тридцать два! Или спроси, не тошно ли Льву Давидовичу сочинять чертовщину каждый день в надежде на то, что его, еврея, не пристрелят? Или Лешке как, когда Катюха танцует, а немцы ее глазами поедают?! Ревет она. Дура, – зло проговорила Ленка и под звук аплодисментов вышла играть постановку.

Я испуганно смотрела на разворачивающуюся картину и когда Ленка вышла, села за стол подле Светы и проговорила:

— Это я виновата. Надо было не соглашаться на предложение Вольфганга тогда. Мы бы не оказались в такой ситуации.

Света посмотрела на меня и вытерев слезы ответила:

— Мы все вместе принимали решение тогда, при чем здесь конкретно ты. Мы столько солдат наших спасли, это того стоило, Соня. И Лена права, хватит мне реветь. Нам всем здесь достается одинаково. Так просто, накатило что-то. Устала наверное, – встав из-за стола сказала Светка и начала переодеваться к выступлению.

— Чего сырость разводим? – спросил зашедший к нам Лев Давидович, видя, как мы с Светкой шмыгаем носами.

— Домой хочется, Лев Давидович, – тихо ответила я. – Так уже устали все от всего этого.

— Ой, знаю, девчонки вы мои, – подойдя к нам со Светой режиссер обнял нас и поцеловал. – Ничего, чует мое сердце, что не долго еще осталось. Скоро уже, очень скоро все закончится и вернемся мы с вами в наш любимый театр, и разопьем бутылочку за победу, и поставим спектакль, посвященный всем, кто принес ее эту самую поеду нам. Ничего, девчонки, потерпите еще немножко. Скоро наши придут и будут гнать они этих чертей поганых так, что только пятки сверкать будут. Обломится им наша Россия-матушка, вот им, – скрутив кукиш Лев Давидович ткнул его в сторону зала, откуда слышались голоса немцев.

— Девчонки, вы не против, если мы с Катюшкой уйдем сегодня раньше? – быстро стаскивая с себя костюм медведя и бросая балалайку на стол проговорил раскрасневшийся Лешка, еще минуту назад вытанцовывающий на сцене. – И это вам с девчонками. Вы у нас такие же милые, красивые и нежные. Мы вас очень любим! – достал он небольшой букетик фиалок и протянул мне.