Книга Карл Любезный, страница 6 – Владимир Москалев

Но всадник приветливо улыбался, к тому же был один, и это развеяло страхи девочки. А когда брат показал угощение, она смело вышла из своего укрытия, взяла кусочек сыра и принялась торопливо жевать, не сводя глаз с незнакомца. Брат тем временем расправлялся с половиной лепешки, другую половину уже держала в руках сестра.

Тристан с улыбкой смотрел на них, потом спросил:

— Ну, брат и сестра, кто же вы? Как вы здесь оказались? По всей видимости, ты, Феникс, нашел, наконец, Европу и ведешь ее к отцу? ^[4] А может быть, вы бежали от ножниц Атропы^[5] и мечтаете из юдоли плача попасть в землю обетованную? Говори ты, малыш, как старший.

— Мы идем в Париж, — прожевав хлеб, ответил мальчик.

— В Париж? Ого! Зачем же это? Да и кто отпустил вас одних?

— А у нас никого нет, — опустив глаза, печальным голосом сказал ребенок и продолжал, подняв голову и видя, что всадник молчит: — Вы ведь не станете нас убивать, сеньор, или продавать в рабство? Мы ничего плохого вам не сделали, и вы не похожи на злодея.

— В общем-то, наверное, так оно и есть, — усмехнулся Тристан, подумав о своем ремесле и вспомнив прозвище, данное ему. — Во всяком случае, полагаю, было бы несправедливо предъявить мне огульное обвинение. Однако где же ваши родители? Что с ними стало? И откуда вы?

Переглянувшись с сестрой и опустив голову, мальчик стал рассказывать:

— Мы из Куломье, что в Шампани. Отца убили англичане, когда грабили деревню. Он не дал им наше последнюю овцу, и они ударили его топором по голове, а потом сожгли наш дом. Нам негде стало жить, и мы не могли прокормиться, нам оставалось только скитаться и просить милостыню. Мать стала совсем слаба и однажды свалилась в реку, когда мы шли по мосту с паломниками. Она выплыла, потом снова… но больше не смогла, успела только крикнуть нам: «Прощайте!» Больше мы ее не видели. Река в этом месте быстрая; должно быть, течение маму сразу унесло.

— Вот уже больше месяца мы с братом одни, и нет у нас никого, — подала голос Николь, хлопая глазами, которых не сводила со всадника.

— Где же вы живете? — спросил тот. — Где ночуете?

— А где придется, сеньор, — снова заговорил брат, — в заброшенных сараях, на сеновалах, иногда в замках или в домах знатных господ.

— Пускают, стало быть, вас? Что же, даром? Ведь за постой надо платить.

— А мы рассказываем всякие истории и поем песни. Еще я умею стоять на руках, а сестренка ходит колесом по кругу.

— Неплохо! Выходит, вы стали труверами и жонглерами?

— Надо же как-то зарабатывать на жизнь.

— Вне всякого сомнения. Но что же это за истории такие вы знаете? А песни? Откуда они и о чем?

— О крестовых походах, о прекрасных дамах…

— И еще о Роланде, — осмелев, оживленно прибавила девочка.

— А, верно, поете о том, как этот славный рыцарь погиб в Ронсевальском ущелье?

— Нет, о том, как умерла его дама сердца по имени Альда.

— Хм, любопытно. Как же она умерла и отчего?

— У Роланда была возлюбленная, и уж так не хотела она отпускать его в поход на сарацин, так лила слезы и убивалась, словно предчувствовала беду, что случится вскоре с ее милым. А как узнала, что погиб он, то задрожала вся, побледнела, как гипсовое изваяние, и замерла, глаз не сводя с короля Карла. Тот же молвил ей: «Не плачь, дорогая сестра, я найду тебе другую и тоже достойную партию: Людовик, мой сын, станет тебе мужем». И ответила ему Альда на это решительно, блеснув на прощанье глазами цвета морской волны: «Странно мне слышать это. Да не попустит Бог, чтобы я жила, коли нет больше Роланда». Сказав так, упала Альда мертвой к ногам императора. И похоронили возлюбленную Роланда четыре графини, и упокоилась она при алтаре скромной обители.