Книга Серена, страница 193 – Рон Рэш

Рэш: Когда я учился в девятом классе, мне как-то попался на глаза список «Великие романы» или вроде того, так что я специально пошел в библиотеку за книгами, в нем упомянутыми. Я всегда был амбициозен в этом смысле и хотел доказать себе, что могу читать «взрослые» книги. Конечно, впервые читая «Преступление и наказание», я не до конца понимал этот роман, но сцена, где Раскольников убивает старуху, вызвала во мне чувства, которых прежде я еще не испытывал. Это напоминало галлюцинацию. По сей день помню, как прочел эту сцену в самый первый раз, помню даже, где в этот момент находился. Я и дальше увлекался Достоевским. Вот совсем недавно я перечел «Бесов» и «Братьев Карамазовых», и меня вновь поразила прозорливость писателя. Задолго до Йейтса он понимал, что «рушится суть мира»^[38].

Вилхельм: Что ж, весьма нестандартное образование. Описывая годы вашего становления как писателя, интервьюеры нередко изображают мальчика, который бродит по горам и лесам, упиваясь своими фантазиями и миром природы, но ваш рассказ рисует скорее подростка в библиотеке, воспринимающего культуру не менее серьезно.

Рэш: Родители прививали нам чтение собственным примером, и мама каждую неделю водила нас с братом и сестрой в библиотеку. У нас дома, а также на ферме у бабушки, где я проводил почти все лето и в детстве, и уже в юности, всегда были книги. Став постарше, я понял, что денег у моей бабушки не особенно много, но книги достаточно важны для нее, чтобы постоянно покупать их и держать на видном месте в гостиной. Это меня впечатлило. Каждое лето, гостя на ферме, я целыми днями бродил по лесам, полям и вдоль ручьев, но, как и бабушка, с увлечением читал по ночам.

Грейвс: Как мне известно, вы большой поклонник Томаса Гарди. Не могли бы вы остановиться на этом моменте чуть подробнее?

Рэш: Больше всего я люблю Гарди за то, что в его романах отчетливо присутствует пейзаж, благодаря чему окружающая природа и события, которые разыгрываются на ее фоне, сливаются воедино, становятся одним целым. Пейзаж воплощает собой судьбу. Наиболее ярко это звучит в последних главах романа «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», когда героиня направляется к Стоунхенджу. Последние пятьдесят страниц этой книги просто поражают.

Грейвс: В ваших работах много конкретики в отношении топонимов, и вы – в отличие, скажем, от того же Фолкнера, который зачастую менял название с Оксфорда на Джефферсон, к примеру, – похоже, ставите на местах событий особый акцент, как бы укрепляя ими свою писательскую индивидуальность, уникальный почерк. Пользуетесь ли вы осознанно какой-либо системой, упоминая реально существующие ландшафты в своих произведениях?

Рэш: Часть писательского труда состоит в кропотливом воссоздании исторического контекста, и точность географических названий я считаю важным аспектом этой работы. У валлийцев есть замечательный термин кюневин, обозначающий первобытную, яростную привязанность к знакомой части ландшафта. Насколько я знаю, эта связь может быть настолько сильна, что при продаже овечьего стада владельцам приходится расставаться заодно и с фермой: овцы просто не способны приспособиться к другому ландшафту; они настолько теряют ориентацию, что буквально бросаются врассыпную, и собрать стадо не удается.