Книга В СССР геев не было!, страница 11 – Ванда Лаванда

Ярослав снова опустил голову. В его возрасте уже не до таких эмоциональных переживаний. Наверняка, сейчас поднимется давление, разболится голова, а весь завтрашний день он будет чувствовать себя развалиной. Какой уж тут переезд?

Рядом с ним отодвинулся второй стул, на который, наконец, сел Михаил. Он выглядел таким же уставшим и вымотанным, как Слава, а может и сильнее, все же он был на три года старше.

— Знаешь, мы все еще можем оставаться друзьями. Сорок лет дружбы не исчезают в один миг, – спокойно сказал Михаил, коснувшись кончиками пальцев руки Ярослава. – А потом мы посмотрим, что нам делать, когда ты справишься с утратой и будешь чувствовать себя лучше.

Кожа у Михаила была сухой, на кистях покрытой сеткой морщин. Слава посмотрел на его руки, а затем на свои. Эти морщины, как биография их жизни, напоминали о том, сколько всего они пережили за эти годы. Они уже не те двадцатилетние юнцы, у которых вся жизнь впереди, которые могут совершать и исправлять свои ошибки… Теперь им глубоко за шестьдесят, и теперь они могут только жить, а сомневаться или что-то исправлять уже некогда.

— Будем жить, как и жили. Я буду заботиться о тебе, о быте, – продолжал Михаил. – Самостоятельно ты будешь питаться, как современные подростки: лапшой, бутербродами и шоколадом. И носить одну и ту же одежду в любой сезон, не заботясь о ее состоянии.

Ярослав невесело усмехнулся. Он действительно никогда не относился к одежде так щепетильно, как Михаил. Чего уж там, даже Анна не была так придирчива к состоянию вещей, особенно с появлением детей.

— Мы будем общаться друг с другом, и у тебя не будет причин донимать своих детей звонками. И они будут с удовольствием приезжать к нам, общаться, рассказывать о своей жизни.

Рука Славы накрыла ладонь Михаила, и тот прекратил расписывать их прекрасную жизнь вместе.

— Хватит, я понял… Пока останусь, не хочу тревожить детей. И заставлять тебя ехать через полгорода, чтобы приготовить мне обед. Ведь ты так просто не отвяжешься, – уже с добродушной улыбкой сказал Ярослав и, со вздохом закатав рукава чистой свежей рубашки, которая была заслугой Михаила, подошел к раковине с грязной посудой. – Что ж, по крайней мере, я могу разделить с тобой часть домашних обязанностей, на которые мне не плевать.

Михаил больше ничего не сказал, он просто наблюдал за тем, как Слава моет посуду. И, хотя по его лицу было видно, что для него еще не все прояснилось, дальнейших расспросов не последовало.

После этой вспышки и откровенности все мгновенно не нормализовалось. Скорбь по жене волнами накатывала на Ярослава, и он днями не выходил не то, что из квартиры, даже из комнаты, куря в приоткрытую форточку. Но постепенно они с Михаилом приспособились жить вместе и делить домашние дела. Дети и внуки Ярослава стали приезжать уже не в родительский дом, а в сто тринадцатый, к Михаилу, так что даже бабки-сплетницы постепенно, немного вынуждено, выучили их имена.

* * *

Пока внуки резвились на детской площадке, а соседки судачили на дальней скамейке, Михаил позволил себе положить руку на колено Ярославу. Хотя в мире отношение к геям поменялось, откровенно выражать свои чувства они были не готовы. Мешало советское воспитание, возраст и страх того, как это воспримут дети Славы.