Книга Ожерелье княжны Гальшки, страница 152 – Александр Мартинович

А еще она тянулась к этому надзирателю, ибо он, хотя это и запрещалось, охотно рассказывал о том, что происходило на воле, а подобные вести Гальшке очень были нужны.

Они позволяли хоть на некоторое время забыть об одиночестве, отгоняли нерадостные мысли.

Правда, как уверял Гурко, достаточно утихомирить гордыню, и двери помещения сразу раскроются. Однако она давно решила, что подобный шаг никогда не сделает. Зарок себе дала, что ни при каких условиях не смирится. Даже когда непокорность может стоить жизни.

Об этой решительности, которая граничила с упрямством, все в замке хорошо знали. Но если многие воспринимали это спокойно, а то и безразлично, между собой нередко поговаривая: «Нашла коса на камень!» — то надзиратель Василий Семенович всегда сочувствовал, но в душу никогда не лез. Если видел, что не в духе Гальшка, ставил завтрак или обед и закрывал за собой дверь. Придя с ужином, вообще не задерживался.

Сегодня Семенович не спешил, хотя не мог не заметить, что княжне хочется остаться одной. Гальшка поняла, что он горит желанием сказать ей что-то важное, но побаивается. Обычный интерес заставил нарушить молчание:

— Что-то сегодня не узнать тебя, Семенович.

— Меня? — собравшись с мыслями, он уверенно сказал: — У меня все в порядке, княжна.

— Рада за тебя, — Гальшка постаралась улыбнуться, однако улыбка получилась вымученной, неискренней.

Семенович догадывался, как нелегко теперь у нее на душе. Она убедилась, что на самом деле, хочет сказать что-то важное. Решила подтолкнуть его:

— Говори, не бойся…

— Что говорить, княжна?

— Тебе нечего мне сказать?

Этой своей искренностью Гальшка загнала его в тупик. Как человек честный, он оказался в незавидном положении. Не хотелось Гальшку обидеть молчанием, но вместе с тем боялся, что чрезмерная открытость может стоить ему слишком дорого.

— Разве мы не доверяем один одному?

Тихий голос княжны успокоил Семеновича и придал решительности.

— Доверяем, — он неожиданно взмахнул рукой, будто рассек воздух.

Но почему-то сразу же после этих слов снова сник. Видимо, пожалел, что поддался уговорам.

— Говори же! Не тяни!

— Я должен молчать! — Семенович до того разволновался, что голос предательски задрожал.

— Мы же друзья, — Гальшка приблизилась к нему, внимательно посмотрела в глаза, как бы желая прочитать, что у него в это мгновение на душе.

Семенович выдержал ее взгляд, расслабился:

— Если скажу, беды не миновать.

— А не скажешь, может быть еще хуже.

— Пожалуй, да, потому что ты не подготовишься к разговору, который ожидает тебя.

— Говори же, — взмолилась Гальшка, — а то еще кто-нибудь войдет.

Семенович решился:

— В самом деле может войти. И не кто-нибудь, а твой муж.

Она едва не спросила: «Который?» — но вовремя спохватилась.

Сангушко давно в сырой земле кости парит, а Семен Олелькович далеко отсюда. Значит, никто, кроме Лукаша Гурко, не может зайти. Не иначе приехал, чтобы узнать, как живется ей в заточении. Потому что после того, когда замахнулась на него ножом, отправил подальше, разместил в своем замке, находящемся на острове. Заявил при этом, что она его больше не интересует.

— Гурко, говоришь, зайдет? — даже по имени не назвала его. — Зачем же он появился? Клялся, что не покажется здесь…

Рассуждала вслух, ничего не пряча от Семеновича, потому что он и так обо всем знал.