Книга Верхние и нижние, страница 97 – Галина Калинкина

Следующий громкий случай произошёл, когда мамы не стало, а Тасе уже исполнилось шестнадцать. И свидетелем ему оказалась экономка, желудёвская дальняя родственница. Тася имела привычку проверять запоры в комнатах, носить в кармане ключ от дверного замка. Она точно помнила, как заперлась в ванной на щеколду, но, когда уже намыливала распущенные косы, стоя по колено в тёплой воде, заметила возню за дверью. В приоткрывшейся двери отчим, в одном исподнем, пихал старуху-экономку, крича на неё: «Фефёла воронья»! Тася со страху и стыда плюхнулась в ванну, закрываясь прозрачной водою от чужого жадного взгляда. Дверь тут же затворили с громким хлопком. Тася выскочила из воды, прошлёпала босиком по полу, снова накинула щеколду, наступив на металлическую спицу и поранив до крови ступню под большим пальцем. Старуха потом обвинила Тасю в распутстве, и слышать не желая, что дверь та закрывала. Жёлудь в перепалку не вступал и вообще не возвращался к тому инциденту.

Никаких прямых посягательств на неё не обнаружишь, лишь косвенные знаки внимания. Отчим усаживал Тасю на мамино место за столом, отказывался без неё есть, если Тася не выходила к ужину. Дарил пудру, шоколадные конфеты в коробках белого и красного атласа. И пытался поцеловать руку, когда Тася проходила мимо. Из таких ситуаций было труднее всего выпутаться, она не могла порывисто выбежать и только качалась из стороны в сторону, вырвав руку, спеша достигнуть своей комнаты и запереться на ключ. Так продолжалось до той поры, пока отчим не объявил о предстоящем замужестве падчерицы. Тогда-то Тася и принялась гадать, за кого из его напарников-кожевенников её собираются выдать. Тогда-то Огонёк и забрала подругу в свой дом, заявив бурбону, чтобы он катился подальше. Тогда-то Тася и стала искать защиты в чёрных монашеских глазах Власа. У Таси не было брата и отца – мужской силы и энергии, противостоящей другой мужской силе и энергии. И в том таилась ещё одна, после обиды за болезнь, скрытая обида на Бога. Но для Бога ничего тайного нет.

Узнав такие подробности, Огонёк не находила себе места. Её доверие отцу, брату, а через них – мужчине, не вмещало происходившего с подругой. Огонёк мысленно грозила кожевеннику земными и неземными карами, настаивала всё рассказать Максиму Андреичу и Илье, настаивала на том, что Жёлудя нужно ославить. Тася просила ничего не предпринимать: ведь ославит её. Потом они сидели на кушетке обнявшись и плакали обе, тихонечко и горько. Агния дала обещание ничего не говорить папке и брату.

Наутро Тася жалела о своём откровении. Ей казалось, Огонёк стряхнёт тесное ночное сочувствие и при свете дня посмотрит с осуждением. Но когда она проснулась, подруга отбыла в госпиталь на сутки с ночным дежурством. А потом и вовсе стало не до того: каждый день революционного бытования приносил свои сногсшибательные известия. И Тася умиротворилась положением дел «как есть», вникала в новости грибовской семьи и радовалась, что никогда больше ей не придётся жить под одной крышей с отчимом.

Сегодня поздно подали обед, в половину шестого стол не накрыт. Тася стеснялась выходить раньше положенного, прислуга скажет: вот, приживалка-нахлебница тут как тут. И потихоньку, стараясь не скрипеть ступенями, она спускалась по ковру парадной лестницы до площадки и поворота, оттуда свешивалась вниз и в проём оливковых гардин наблюдала за движением в зале. Если Манечка споро переставляла с мраморной буфетной столешницы тарелки на стол, стало быть, вот-вот позовут. А запаздывать тоже не след, прислуга возмутится, кормят её тут задаром, а она, вишь барыня какая, и вовремя выйти не может.