Книга Верхние и нижние, страница 93 – Галина Калинкина

Цеха погружаются во тьму.

Впрочем, как и вся фабрика, как и весь город, как вся страна.

Советики, комитетики…

Макрина Фелицатовна пребывала в расстроенных чувствах от возведения напротив дома завода, застившего глаза. Теперь в какое окно приёмной, кабинета, будуара, с верхней и нижней террас ни взгляни, больше не увидишь бликующее полотно Яузы с лодочками, парусниками, пляжиками, частоколом осоки. «Стройка» – слово, громкое, чужое. Подвозом кирпича, пиломатериала, цемента, бесконечными звуками тормозов, грохотом откидных бортов, свистков паровоза, окриками и матюгами наполнен день грибовского дома и округи. Окна на дорогу Грибовы отворяют лишь в ночи, днём же и занавесок не разводят. Но и ночью звуки не смолкают, строительство идёт по ночам, разве что сбавив дневную силу. И в вырастающем на глазах красно-коричневом зубастом здании теперь заключено всё непонимание, вся растерянность и раздражение от происходящего в целом в стране, городе, Яузском околотке.

А не понимать и растеряться есть от чего. Даже дома.

Прислуга заметно поменялась в отношении к хозяевам. Манечка ещё не хамит, не грубит, но насмешничает над Макриной Фелицатовной. И не заметить то не смог бы даже нечуткий человек. Манечка совсем развязалась, отлынивает от стояния в хвостах, хотя и знает, что всякая добыча провианта пополняет источившиеся запасы. Радостнее она бежит на летучку, сходку горничных купеческих домов Семёновской слободы. Оттуда возвращается с наглым взглядом и развязным тоном, говорит лозунгами и нарочно пугает Макрину Фелицатовну рассказами, как в Хлебном переулке одну экономку на воротах проходного двора повесили на её же поясе, а в Скатёртном другую домоправительницу отравили медным купоросом и ограбили, бросив голой у брандмауэра. У Макрины извечные её словечки «кошмар» и «ужас» не сошли с губ, но застыли в глазах. Экономка насмешки замечает, но виду перед прислугой не подаёт, зятю не жалуется, опасаясь, как бы хуже не вышло. Тем более что зять долгое время не в духе и не должном состоянии здоровья. Илюшу-то обобрали в трамвае. Кошелёк утянули – понятно, но как могли запонки снять, обе? И он не почувствовал. А не езди с золотыми запонками в трамвае. Да хорошо, жив остался, не пырнули в живот.

И лакей нацело отошёл от прежнего. Где Глебова радушная улыбка? Где лёгкий нрав? Где приветливость и учтивость? Он теперь всё больше удручён и сосредоточен на чём-то своём, будто мучает его неразрешимый вопрос. Лакей не так живо рад наступившим переменам и революционному празднику, как горничная. Но тоже ходит на общественные собрания при суконной фабрике.

Весь распорядок жизнеустройства дома пока не расстроился, но покосился. К столу собираются в разное время. Агния пропадает в госпитале. Грибов частенько не выходит к обеду, просит принести в кабинет или вовсе пропускает. Друзья дома не заезжают, не заглядывают. Вечерний чай зачастую проходит в молчании, и за столом всего двое: Макрина Фелицатовна и Тася Голофтеева. Последние дни даже не сходятся к столу, чаёвничают в своих комнатах. Экономка изо всех сил держит порядок и соблюдает расписание. Сегодня ей не нравится опоздание с накрыванием стола к обеду. Время – четверть шестого, стол девственно чист, рубиновая бархатная скатерть не сменена на обеденную крахмальную камчатного полотна. Позвонив дважды в колокольчик и умучив запястье, экономка решается спуститься в полуподвал, оставив колокольчик на холодной каминной полке. В кухню из коридора между привратницкой и комнатами мужской прислуги ведёт узкая лестница – не развернуться. Ещё не спустившись, Макрина Фелицатовна расслышала приближение звонкого голоска Манечки и глухое клокотание кухарки, будто та прикрывает рот и хохочет в фартук.