Книга Верхние и нижние, страница 88 – Галина Калинкина

— Видите ли, ей дали шесть котлет.

— И что же?

— Она съела их разом.

— Все шесть?!

— Все шесть. Разом.

Несколько шагов прошли молча, не хотелось говорить, и так всё понятно. Слушали шлепки щербатой луны о речную воду. Город притих, отходил ко сну. На воду, казалось, опустилось серебряное облако в лунной глазури. Здания на этой стороне подходили близко к дороге вдоль берега. На одном из них висел плакат, огромными буквами зазывавший: «Все на аттракцион “Солнце Москвы”, успейте купить билетик со скидкой. Кто не бывал на “Солнце”, тот Москвы не видал». На следующем доме: «В нашем кафешантан акробаты и пантомимы». На театральной тумбе: «Кукла-силомер в иллюзионе…» В каком именно, не видно, чтобы прочитать, надо обойти вокруг тумбы. Ниже силомера: «В шапито Бредихина выступает…» Кто-то выступает, кто-то ходит на всё это. Ходит сейчас, во взорванное, летящее вверх тормашками время. Ходит в шапито. И может смеяться.

Мимо них пропыхтел катерок без огней.

Агния первой нарушила молчание.

— Смотрите, деревья в воде превращаются в церковки над рекою. И церкви по течению уплывают из Москвы.

Ртищев не поддержал и лишь близко взглянул в глаза.

— Вы понимаете, Агния Максимовна, у меня пробежало по всем нервам, когда я увидел, как человек ест одну за другой шесть котлет, не останавливаясь… Жутко. Дальше не мог смотреть. Подошёл к тому же лоточнику. Купил на вырученные утром деньги котлет, калачей, саек и вернулся к бочке, где она ест. А женщина пропала. Так и не отыскал. Котлеты те на метеостанции с Николаем поделил и Лизой. С напарником и его невестой, теперь и женой. Но как неузнаваемо подурнело её лицо…

— Невесты?

— Нет, скульпторши. Вся фигура её настолько жалкая и сникшая, хребетистая, как у нищей натурщицы.

— А та пара?

— Коля и Лиза? Они молодожёны, едва венчаны, а жить в Москве негде. Николай ждёт назначения от Географического общества, уедет на Север. Я им комнату оставил и теперь во флигеле обретаюсь. Скитальчество закаляет.

— Знаете что, такая сейчас жизнь, Олег Львович, у очень многих.

— И очень многие искали той жизни.

— Верно. И помогали её приходу.

— Их загоняют в коммуны и советы. Они пищат, а скоро и завопят. Говорят, в советскую жизнь вход один – через смычку, через «выявление врагов». Опечалил я вас?

— Печально слышать про Голубкину.

— Бесспорно. Досадую, что не помог.

— А ведь в той ситуации с «головою» мы с Лампой впервые рассорились. Я действительно приняла сторону скульпторши. Одна Анна Семённа и устояла перед чарами царицы нашей. Не продала свободу видеть и правду взгляда. Лампа тогда покупала дружбу, понимаете? Она невероятно возносилась, делая свитой себе известных художников, музыкантов, поэтов. Что-то гаденькое в том, болезное, психическое. Не знаю, как объяснить…

— Но те-то сами каковы… Не насильно их в Большом доме держали.

— Вы видите тут выгоду?

— Вероятно. Хотя, возможно, они подпадали под обаяние её красоты.

— А Голубкина не подпала, как распознала характер, так и вылепила. И все вокруг вдруг увидели: а Евлампия Пална-то не так красива изнутри, как снаружи.

— Было дело, но теперь… Думаю, такие люди, как Анна Семённа, никак не хотели коммунной жизни и смычек.

— Да, пожалуй, она слишком индивидуальна, чтобы спешить слепиться в общественное. Хотя вот папка мой жалеет о порушенной соборности. Говорит, не спастись ни стране, ни человеку.