Книга Верхние и нижние, страница 48 – Галина Калинкина

— Как ловко вы справились, – похвалила Тася. – А что с ним случилось?

— Желудок сорвал.

— Как вы поняли?

— У нас в казармах похожий случай произошёл: один вольноопределяющийся надорвался. Во время подготовки к смотру каменные тумбы таскал.

— Я за доктором послала, Глебка приведёт Спасова. Вы медицине не учены, а так распоряжались, рискуя чужой жизнью, – упрекнула вдруг Агния.

Ртищев согласился:

— Осмотреть не помешает.

С Агнии Грибовой сошла прежняя растерянность.

— Вы про прозвище своё знаете? – спросила, ехидничая.

Тася смутилась вопросу подруги и закрылась платочком, покашливая. Ртищев ухмыльнулся:

— Портфель? Довольно примитивно…

Взглянул на синие бока обмякшего в траве портфеля, оскомину ощутил от своих секретарских обязанностей.

— Ну, Вещий Портфель не так уж примитивно, – парировала Агния.

Тася нарушила неудобную паузу.

— А интересно, вот птицы летают с радостью или по необходимости? Знаете что, мы собираемся идти на Введенскую гору запускать бумажных птиц. Идёмте-ка с нами.

И, не ожидая согласия, Тася потянула за рукав Агнию в дом. У крылечка Огонёк, не снижая голоса, выговаривала: «И зачем позвала? Ему только за конторкой сидеть в нарукавниках».

Ртищев в одиночестве поглядел в кружево листвы над головою. Вот нежданно-негаданно помог бедолаге страдальцу и отчего-то чувствовал себя счастливее, чем во всю свою прежнюю жизнь. Поднялся, намереваясь проведать кучера в конюшне. После слов про конторку не собирался никого дожидаться у скамьи.

Гермоген лежал на койнике под окном, как покойник. Но бледность с лица конюха сходила, уступая место обычной желтизне лица. За перегородкой в стойлах волновались чужим появлением лошадки, резко пахнуло терпким конским потом и свежим навозцем.

— Я их обеих с молоди знаю, – заговорил Гермоген слабым голосом. – Рыжая капризная, с норовом. Ветер, вороной, прощает ей, дуре. Она задастая, в бабку. А рыжестью – в хозяйку нашу, покойницу. Та рыжесть имела страсть какую. Дочка ейная – молодая хозяйка – энта не рыжая, так, с подпалинами, хотя и Огоньком прозывается. Я тебе счичас про их всё растолкую.

— Про хозяек?

— Ээ… про лошадок. Лучше Ветра и Радости тута в Яузском околотке не сыщешь. Вот глянь…

— Ты куда рвёшься, не вставай, лежи, лежи.

— Дык послухай, княжиче. Водил их единово обоеих на Яузу-то реку. Так-то по одному вожу, тот раз поленился дважды идтить. И учудили они со мною. Обои разом тянут шею к воде, ушами прядают, ноздри раздувают. Не пойму, каво сперва заводить, веду двоих в поводу. А у их будто состязанья. Ну, Радость – кобыла лихая, на полкрупа вперёд ушла в воде-то. А Ветер за ею, дурой, голову задёрнул вверх. Я-то, я-то с поводьями так в воду-то и сиганул. И ну бы отпустить упряжь. Так нет, обеи держу чаво-то. Руки развёл в растяжку, а они пуще в стороны. И уже землю-то, дно не чую. Захлёбаюсь, тут уж и отпустил. Молюся. Топну и молюся. Плаваю я не втустепь. Сиречь не как наш хозяин, Максим Андреич. Ну, тута Радость сообразила, дура, топится её Гермоген. Ветер на середину ушёл. А кобылка обратно повернула и спину мене подставила. Я за холку-то ухватился и вытащился. За гриву облепил её и задышал. Уж воды набралси. Ну, к берегу. Лежу на песке, Зиждителю молюся, уберёг, обаче. И слышу, как она ево с берега призывает. И ведь пришёл, бестия вороная. Вот такая исторья. Наука мене – не ленись другой раз. Тогда коняшка мене спасла, нынеча ты спас, князь Олег. Кишки сорвало?