Книга Верхние и нижние, страница 27 – Галина Калинкина

Ходил к специалисту по грудным болезням. Огонёк настояла, будто нашего домашнего эскулапа мало. Спасов – хороший доктор, только вальяжен и будто устал лечить. Смотрит мимо человека ледяными глазами собаки хаски. Он обладает редкой особенностью менять взгляд от постного до стеклянного в зависимости от обстоятельств.

Дочь опасается грудной жабы из-за моей одышки. Да, сердце разошлось вовсю, и часто холодный пот. Вокруг сердца всё болит, а где сердце – там боли нет, потому что и сердца нет – ты его забрала. Специалист ничего не отыскал. Впрочем, просил умерить пешие прогулки с двух часов до получаса, пощадить себя с подтягиванием на турнике и обливанием водой. Результату – что не нашли ничего – я обрадовался, а Огонёк опечалилась. Однако и сам вернулся домой с осадком. Не по возрасту мне конфузиться, а сконфузился. Помощник доктора по грудным болезням, студент с липким пробором, после того, как велено мне одеваться, нарочито отворил сворки окна, проветрить, мол, дурно пахнет. Я – то ли запыхался в спешке, то ли переволновался возможному приговору – вспотел. Ну ведь всякий потеет. Зачем же так неприкрыто указывать человеку на его минутную слабость – это всё равно что на увечье пенять, поджимая губы. Виновен ли человек в увечье? Не от Бога ли врождённое? Отчего-то засмущался, словно меньше ростом стал, и виновато ретировался. И потом серчал на своё детское поведение. Отчего это мы перед докторами робеем?.. И вообще во всяком присутственном месте подбираешься весь, будто должен им чего, а ведь на самом деле должны они тебе – чиновники, бюрократы или большие помощники малых начальников: на копеечки с твоих фабричных налогов существуют.

Из Большого дома сегодня принесена весть: Илюша участвует в карнавальном шествии Лампы в костюме рынды и с бердышом в руках. Ну хоть не в папуасской юбке. Кланяюсь, кланяюсь тебе, сын. Прими мою отцовскую благодарность.

Илюшкина обожаемая Лампа сбивает и нашу Агнию с толку, и её переманивает «в искусство». Бушины, впрочем, поддержали, тут нечему удивляться – «кукольники». Краски, мольберты, гончарный круг, глина в сторону. Нынче модные тряпки, куклы, занавесы, сцена… Я не против и дочку не тороплю с выбором, но присматриваюсь, что выйдет. Как сверкнёт глазом со смешинкой да скажет тоненьким голоском: mon papa, на плечо голову положит и станет бороду мне оглаживать, так душу мою и умягчит. Она красива. Вот и Евлампия, сноха, – красавица из красавиц, да на другой манер. И тут не одно родительское чувство во мне гордынится. А просто красота разная бывает: от одной тепло и счастливо, о другую обжигаешься и быстро забываешь, а от третьей так морозно, что и подойти боишься.

На фронтах – хуже некуда. Зажмуриваемся. Ждём обвал, не иначе. Обвал рубля, империи, жизни. Дела в стране никудышные. Рано стемнело, и в первые же сумерки мраком замкнуло небо. А уже к шестому часу люди потеряли совесть, к седьмому – порядочность, к девятому – благородство. Страшно подумать, что ждёт нас в полночь.

Дела на фабрике идут куда как лучше. Даже совестно признаваться, наживаюсь на горе. Война подфартила, будь она неладна. Получил повторно государственный заказ на сукно, толстую ткань из шёлковых очёсов, на подкладки для шинелей, на канифас: и простой базин, и базин-рояль. Когда-нибудь шинели вовсе выйдут из носки, тогда жизнь будет ближе к миру. Но пока-то, пока… Тут и гордость, тут и неспокойная совесть: а не остановить ли всё? Остановить фабрику. Станки. Сбросить с себя, передать дела сыну – оказалось мало. Спасов называет мои переживания «ложной самостью» и ставит диагноз «зачатки панического расстройства». Скор наш доктор на диагнозы. Я только в бороду крякаю да живу по-своему. Но доктор отчего-то за мысль остановить фабрику, распустить персонал ухватился, настаивает, при каждом удобном случае напирает. Может, я ему как медицинский случай интересен?