Книга Верхние и нижние, страница 193 – Галина Калинкина

Если сейчас сказать ей, что уходит один, оберегая её, то ведь непременно неверно расценит. Решит, что он смалодушничал. А ему всегда теперь быть без сна и покоя, потому что прежняя его жизнь преступна перед нынешней. Две его жизни вступили в конфликт. А неожиданная индульгенция судьбы случайна и краткосрочна. Жить одному не так страшно, но оставлять её одну совестно. Невмещаемый в понимание внутренний раздрай: так желать эту женщину, так искать счастья с ней – и вдруг мыслить об отказе от неё.

Снова вспомнился Нансен; в походе по реликтовому ледниковому щиту Гренландии важно было выбрать направление: куда идти. До него попытки пересечь ледяной остров с запада на восток кончались безуспешно. Нансен пошёл с востока, с необжитой ледяной территории, с непроходимых фьордов – к западу, к стойбищам эскимосов. Он знал, путь назад – добровольное согласие на смерть, путь вперёд, в неизвестные земли, – есть согласие на жизнь. Даже плывя по течению, дрейфуя, можно попасть на Северный Полюс. Дом Нансена в норвежском Люсакере назывался «Готхоб» – «Добрая надежда». Вот и ему, Ртищеву, нужно найти верное направление, где строить свой «Готхоб», имея добрую надежду, где станет возможным жить по прежним правилам и с прежними ценностями. «Готхоб»…

— «Готхоб»? Что это? – Агния приподняла голову и прошептала. – Я, кажется, проспала всю пьесу об угнетённых женщинах…

Её глаза так близко на него взглянули снизу вверх, что от вечно скрываемой им нежности защемило в груди; он поцеловал её в веки.

— Желанная моя птица… Всё думал, почему у тебя такие тёплые глаза…

— Огонь?

— Нет, огонь холодный… синий.

— Мёд?

— Нет, они янтарные. Янтарь – тёплый камень, в нём живёт солнце.

— Ты пахнешь больницей, а больницей должна пахнуть я.

— Ко мне запах живицы пристал, хвойной смолы.

— А я думала, камфары. Терпкий.

— А ты пахнешь ромашкой.

— Белой?

— Золотистой. А веснушки у тебя, как россыпь творёного золота… Романов цвет мой, романова трава, романник… Москвичка моя, старообрядочка…

Высвободил затёкшую руку и снова крепко обнял Агнию.

— Я успел получить благословение матери на одно крайне важное дело.

— А у тебя светлый волос и не сразу заметишь сросшиеся брови… Но когда ты задумываешься, брови твои встают в одну линию. И так ещё…

— Страшнее? – засмеялся он.

— Нет, серьёзнее. Так прекраснее лицо твоё. Откуда это? – Агния провела рукой по его подбородку.

— Борода? В казармах семидневная щетина отросла, не стал сбривать. А потом и вовсе не до того. Не нравится?

— Нет-нет, напротив. Вам идёт. Так вы похожи на Нансена.

— Последние дни вместили столько всего, что у иных людей за всю жизнь не происходит.

— Страшные дни. Дни окончательного ужаса. Вы не спали?

— С вами я разучусь спать.

— А ко мне во сне пришла Лампа и сказала: «Я могу доверить “голову” только тебе.»

— Вещий сон?

— Слушаю этот спектакль в третий раз. Стали играть лучше. Как думаете, выйдет у Бушиных с Рабочим дворцом?

— Возможно ли кого-то просветить до возвращения ума и совести?

— Но ведь Бушины – талантливые люди. У них в руках приём удержания, будут под новое давать старое, прежнее. Добро не меняет цвета. Не покраснеет, так ведь?

— За иллюзию проще держаться, чем за правду.

— А на каком месте пьесы мы сейчас?

— Судя по репликам, близки к финалу. Плут Фигаро добивается своего по всем фронтам.