Книга Верхние и нижние, страница 174 – Галина Калинкина

Манечка робко спросила в спины Комиссии:

— Канарейков покормить можно?

— Советская власть покормит.

— Не сдохнут?

Спины не ответили. Глебка зашептал, утягивая Маню за руку:

— Не сдохнут, я их выпустил.

По адресу Большевистская площадь, дом один, Маню и Глеба не дождались. На продуваемой ветрами колокольне на плечо озябшего седого старика уселась крохотная канареечка. Зазвенела радостью. Кабы наблюдающий не отвлёкся на пичугу, то мог бы увидеть, как девушка и парень с увесистыми баулами и корзинами, связанными бечевой, перекинутой через плечо, застопорились на углу. А мужик, у которого под мышкой одной руки торчал здоровенный скрученный свёрток с бахромой, а другую руку оттягивал деревянный чехол швейной машинки, взял правее бравой походкой сошедшего на берег матроса. Двое шагнули за ним, не сворачивая влево на улицу, ведущую вверх к бывшей церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы. Вокруг смуглой шейки девушки, переплетаясь с нитью скромного янтаря, вились две долгие нити ожерелья чёрного и белого жемчуга. Троица, сгибаясь под тяжестью позвякивающей и постукивающей ноши, направилась к мосту и вскоре скрылась из виду.

Дневник отлучившегося

Август. Живём на севере, а думаем, что на юге. Поминутно требуем солнца. У нас словно еретическая зима 1653-го. Новый раскол на дворе. Новая стужа.

Снилась собака-покойница. Подошла к краю кровати, морду на постель положила и говорит мне… Как вскочил я, спрашиваю: «Кто здесь? Пенелопа, ты ли?» Но никого… ни голоса, ни лая. И снова сон сморил.

Теснота. Углы. Ямы. Вонь. Рваный сон. Как же стыдно жить…

Дом – ещё одно счастье, какое у меня отобрали. Дом мой стоит без солнца. Раньше «к себе» – это в кабинет, теперь «к себе» – это на колокольню.

Всякий русский – а только ли русский? – отовсюду, из большого путешествия, дальнего пути, долгой разлуки стремится вернуться в свой дом. Разжечь очаг, камин, усесться в любимое кресло и благословить Господа, что привёл домой. Всякий ли благодарит за милосердие? Но всякий стремится спать в своём дому: в своей постели сон крепок.

Есть такое счастье у человека – быть дома. Перекрестить домашних за столом: «Господи, дай эту пищу во благо». Слышать бой часов в спальне, весёлый говорок родных за стеною. И видеть парок над кружкою, вьющийся, исчезающий в воздухе комнаты, пока ты благодаришь за него. Пар пару рознь. Благословен и жизнетворен парок над походной посудиной путника, растопившего снег в экспедиции на Полюс. Мирен и приятен парок над стаканом в подстаканнике с чаем, покачивающимся в такт стуку поездных колёс. А лучше того мирного пара над кружкой в твоей комнате твоего дома нету на свете.

Огонёк серчает, что в переживаниях о нынешнем жизнеустройстве страны я вконец расшатаю себе здоровье. Обещал об отчизне не думать, сдержал слово на полдня. Вот над чем размышляю: за какие великие дела взялись новые вожди! Дела перекройки мира, пересмотра человеческих судеб, законов, вековых традиций, смены основ. Хватит ли у них внутренней чистоплотности не замараться в переделке, не умалиться, не опозорить свою идею? Очень сомневаюсь, ежедневно наблюдая происходящее.

Углы. Ямы. Возня. Иная жизнь.

Мы оказались в ситуации, когда повлиять на происходящее не в силах. Не в силах склеить новый раскол. Не в силах остановить войну. Не в силах отменить революцию. Не в силах спасти арестованных и пленённых за несовпадение в понимании красного мира. На смену жестокому надзору царской охранки пришёл надзор ещё более жёсткий, давящий, как орудие для установления господства мирового пролетариата. Что остаётся? Остаётся – неотменяемый стыд за беспомощность.