Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
Ей нестерпимо хотелось обнять его, но порыв показался бы странен и для тётки, и для Таси, и для него самого. Ведь она сблизилась с ним в своих мыслях, о чём ему неизвестно. Макрина Фелицатовна распорядилась: — Глеб, готовь ванну Максим Андреича. И, обращаясь к Ртищеву, мягко постановила: — Мы вас не отпустим, никуда не отпустим сегодня, Олег Львович. Стемнело. Патрули. Боже, Боже, мы живём при патрулях и обысках. Ртищев поставил локти на стол и обхватил голову ладонями. — Мне нужно к Ною… — К Ною?! — Это он про Ноеву дачу. Там мать его проживает, – пояснила Агния. — Тридцать ложек супу… Кипяток… И ботинок крови… — Маня, стелите в приёмной! Глеб, помоги. Он бредит. Агния ловко справилась, как с беспомощным раненым, поднырнув под руку Ртищева, с другой стороны просунулся Глеб, и они, почти взвалив обмякшего гостя на себя, провели его в приёмную, где постелили наспех, поскольку никого чужого не ожидали. Ртищев, кажется, заснул, когда с него стягивали китель и сапоги. На утро отложили разговор с Максимом Андреичем. Нужно будет решить, куда определить Олега Львовича завтра: в семейные гостевые наверх – но это «женский» этаж, или же в пустующую комнату рядом с Глебовой – но это половина прислуги. Гостевые наверху не годятся для мужчин-одиночек, в людских же не селят гостей хозяина. Вскоре обитатели Малого дома, взбудораженные вечерним явлением, разошлись по спальням под впечатлением от внезапной развязки неразрешимого, казалось, дела. Всех поразило бормотание быстро захмелевшего Олега Львовича: «Тридцать ложек супу… Кипяток… И ботинок крови…» Агния пригасила зальные бра, смело прошла в полутёмную приёмную, куда свет сочился не через два высоченных окна – за ними уличная тьма, не освещённая фонарями, а через матовые витражные окошки дверей в зал и переднюю. Ртищев вытянулся на кожаном диване, застеленном тонким тюфяком и белой простынёй. Он едва помещался, лёжа на спине и со сложенными на груди руками, как устроил его Глеб. Лицо лежащего оставалось в тени, а руки так покойны, что, кажется, вставь между пальцами тонкий столбик свечи, и он намертво присвоит её, не противясь. Агния, унимая сердце в беглом стуке и нехорошем предчувствии, прижалась ухом к груди спящего. Прислушалась, как беспокойная мать к первенцу. Такие тревожные лица при совершенном покое тела она видела у раненых. Ртищев дышал прерывисто, иногда затихал, словно воздуху ему и не надо, а нахмуренные, почти сросшиеся брови и две не расходившиеся складки на переносице выражали муку, борьбу, страдание. Он застонал, но не проснулся. И крепко спал под бой каминных часов из кабинета, под грохот грузовика по мостовой, ошарившего фарами обои в золотистую полоску и женщину, замершую в изголовье. Агния не стала поправлять сползшее до паркета одеяло верблюжьей шерсти, боясь потревожить. И собираясь уходить, почувствовала на себе цепкий взгляд. В полосу зального света вросла Манечка. Огонёк приняла кувшин с водою, ещё сердясь на чужую скаредность. И властно показав подбородком – ступай, плотно прикрыла дверь за прислугой. Поставила кувшин в головах спящего, придвинув закусочный одноногий столик от окна, и вышла в другие двери, к кабинету, откуда ползли каминные всполохи, – отец, оказывается, не спал: второй вечер подряд жёг фабричные учётные книги и личную переписку. |