Книга Верхние и нижние, страница 140 – Галина Калинкина

Но до вечера держаться не пришлось. Генерала увели.

Дневник отлучившегося

Жгу в камине прошлую жизнь. У огня столько голосов: особенно жалобно плачет и плавится в огне стекло.

Сейчас требуется жить быстро, а хочется всё медленнее и вдумчивее. Не один революционный год я в себе несу, а много лет счастья до него. Благодарен Богу за всех моих. Ещё более благодарен за тех, кто моими не стал. Они прошли мимо. И в том – награда.

Но как же мы сдались, кому подчинились? Отгораживаться надо от спятивших, какие из страны сделали несуразицу. Досада переполняет. Горечь переполняет, как иногда желчь поднимается изнутри и прогоркло становится на языке. А сил противостоять нету. Подвиг невозможно совершать ежедневно. Но жить в состоянии готовности к нему можно. И то не всякому. Лишь особому человеку, который в острый миг угрозы оставит недоеденную яичницу, недопитый чай, решится и поведёт за собой остальных. Где-то гроза – надо примчаться под грозу и втащить ребёнка под укрытие. Где-то в то же самое время рушится под напором воды мост – невозможно броситься туда и подставить плечо под опоры. Невозможно бросаться в стороны, когда с неба ливень, молния сжигает дерево, под которым ты спрятался, а у тебя самого под ногами поток и вода подходит под горло.

Вот Ртищев рассказывал про форшоки – слабые сейсмические удары перед землетрясением и расколом тверди. Столько мы упреждающих форшоков слыхали, да не обращали внимания, не внимали, ничего не меняли!

Страшное в своей простоте открытие: назревание революции никого не трогало, ибо никто не хотел верить в абсурд. Формула заблуждения.

Как так вышло, что новое правительство, подхватившее демократическую революцию из ненадёжных «временных» рук, осуществившее переворот в октябре 1917-го, рушит жизнь тех, кто пошёл за революцией? И народ тому правительству подчиняется в большей своей массе. Как? Что мы не досмотрели прежде? Чем не умаслили? Чего не упредили?

Мне понятнее их предводители и вожди: там кого ни возьми, объяснить можно причину выверта, аномалию. Авантюристы взялись исправлять скверную душу буржуазии, задевая по пути и мещанина, и купца, и крестьянина, и рабочего. Энтузиасты разрушения.

Но почему народ спутал лучшее с худшим? Почему выбрал абсурд? Ради чего согласились на нынешнюю разруху, развал и неурядицу – не пойму. Весь транспорт нынче стои`т: от простого деревянного трамвая до всей железнодорожной сети Викжеля^[6]. С хлебом перебои. У крестьян зерно отбирают. Фабрики встали. На заводах перебои с сырьём. Ледяную зиму без топлива и с промёрзшими полами в домах пережили, вторая грядёт. Разгул чрезвычаек и чрезвычалок. Тюрьмы на лозунгах разрушили, а на деле сажают народец поболе, чем в царское время.

Так в чём же их пролетарское счастье? В чём радость?

Говорят, свободу получили. Э-э-э… позвольте. Крепостное право отменено уже больше пятидесяти лет, так что же? Сильно они той свободой воспользовались? Поначалу даже попадались те, кто не хотел от помещика уходить. Да-да, обратно просились. Потому что на свободе надо своим умом жить, надо ответственность иметь за себя и за семью. А мало кому хочется. Спросить с фабриканта – это они спросят, едва им на день жалованье задержи. А как фабрикант выкрутился при дороговизне материалов, станков, при наступлении конкурентов на пятки, при снижении спроса – это уже не их пролетарского ума дело.