Книга Верхние и нижние, страница 132 – Галина Калинкина

Перед глазами Ртищева закачалась стена и, казалось, сейчас рухнет, опрокинется на него вместе с поплывшим стеклом окна. Он отшатнулся от падающей стены, от кружка стоявших над заваривающим мучную похлёбку. Стал пробираться в свой угол на шатких ногах, но тут же был остановлен знакомым голосом.

— Что я вижу, что я слышу, козерог ползет по крыше…

Обернулся, вглядываясь в лицо задержавшего его за рукав.

— Изместьев?

— Ртищев! И вы в мышеловке?

— Второй день.

— А я сегодня с утра.

— Вот болваны мы.

— А что же при параде? Впрочем, даже одного генерала тут видел…

— Я двоих.

— Вы где обретаетесь?

— У каптенармуса.

— О, а мы у карцера. Тут ведь Зельев с Чепрасовым.

— Отделенный?!

— Ах, какой чудный случай! Идёмте же, идёмте, я вас сведу. Вот так случай!..

Изместьев, бывший сосед по спальне в их полуроте, уверенно пошёл впереди, расталкивая слоняющихся неприкаянных. Ртищев цепко держался взглядом за васильковый полуфренч и белый шейный платок своего однокашника. При именах Зельева и Чепрасова растаяло одиночество, а с ним поутихла и тревога, не оставляющая второй день. Друзья по корпусу – вот это новость!

Каждым июнем традиционно сдавали репетиции и готовились к отбытию в лагери. Наступала пора облетания тополиного пуха. С тех самых пор, как ураган уничтожил Анненгофскую рощу, пустырь стали густо засаживать тополями, пух которых ложился на открытом плацу, как скрученный в веретёнца хлопок. Летящий летний снег приближал отъезд в лагери. Метательный снег. Мечтательный. Мчащийся снег. Мечущийся… Одним тополиное пуховое буйство нипочём. Другие от пуха страдают. Юнкер Зельев, командир отделения, каждый июнь попадал в лазарет с распухшим лицом, покрасневшими, слезящимися глазами и непрерывным, пока не пройдёт приступ, чиханием. Друзья-однокашники Чепрасов и Ртищев навещали отделенного, рассказывая в госпитальной палате про новости роты, про наставников Зуба, Пушку, Мон Шера, состоящих с господами юнкерами в необъявленной состязательной войне. Юнкера были скоры на проделки, воспитатели предотвращали, устраняли, оберегали и наказывали. Лазаретное заточение Зельева заканчивалось с выездом за город в лагери, где необъяснимым образом, без лекарств и примочек, проходили приступы и опухание.

Дневник отлучившегося

Время бесчинствует. Нынешняя политика стала частью будничной жизни, прави`лом на ладье отечества: куда прави`ло повернёт, туда и ладья катит.

Обрушение нашей жизни диктует обдумать то, чего избегал, искать причины в том, чего не замечал, принимать, что отвергал. Определяю состав нынешнего воздуха, но совсем не так, как Ртищев приборами на метеостанции, а иначе – поиском причин, просчётов в общественной атмосфере.

Сват наш Рябинов из общества в общество скакал: сперва в Партии предпринимателей подвизался, после в Партию мирного обновления вступил, а пробыв два года, оказался в правлении Прогрессивной партии. Поиск лучшего союза шёл от необходимости обеспечить неприкосновенность торговых предприятий и собственности – это понятно. А к чему ярая критика монаршего строя? На чью мельницу воду лили прогрессисты? Разве что укрепились настолько приверженцы древлеправославия, что объединились в хартии и почувствовали силу отомстить романовской династии. Эк на что замахнулись, кабы знали… Ну, ножки трона подпилили, а удержать-то смогли? Не сумели, рухнул трон вместе со всеми хартиями. Потомки-наследники царя Алексея Тишайшего, раскол учинившего, нынче, по слухам, загублены поголовно. Что же, теперича древлеправославным радоваться о гибели, об отмщении? Или молиться о новых святых-небожителях на кровавом русском небосклоне? Выбирайте сами по вере вашей. Одно скажу, как бы потомки не обвинили вас, прогрессистов – а с вами и всех нас, староверов, – в обрушении империи. Вот будет злая неправда!