Книга Голое поле, страница 175 – Галина Калинкина

В костре жарко горят распиленные осины, вокруг кострищ плавится снег, течет ручейками, в трех шагах застывая льдинами. Солдатики бродят в шинелях нараспашку. Неподалеку прохаживается в карауле подчасок. В беззвучном небе вспыхивают световые сигналы. Подошедшие на бренчание балалайки унтер-офицер и штабс-капитан заслушались, присели на липовые чурбачки. Балалаечник тянул тоненько:

Четверо прапорщиков тут же у дровяного сарая резались в «шмэн-дэ-фэр», попросту в «железку». Ставили на банк то «керенки», то червонцы, разоряя попеременно друг друга, горячились, спорили до хрипоты, а разобравшись, заводили игру заново. Рядом шел разговор рязанским говором с характерным «хе» вместо твердого «г».

— У нас-то в Спас-Клепиках хрибы хоть косою коси.

— Аха, как у дурака махорки…

— А что?.. Под травою в колках завались. Косой косишь: и траву скашиваешь, и хрибы.

— Так че ж не собирашь?

— Как не собирашь? Я свою как покличу: Ликуша, Ликуш, иди-ка че покажу. И хриб белый ей, здоровый… Однажды зайчат нашел.

— Скосил?

— Зачем скосил? Кличу свою: Ликуша, Ликуш, глянь, че… А их двое скачет в колках-то.

— Дочка твоя?

— Зачем дочка? Баба моя. В шестнадцать уж родила мне сына, а все и хрибу, и зайцу скалится. Я ее подзову, а сам в охапку, да в лесок… Ликушу-то…

Солдаты одобрительно гогочут и поддевают одного, загрустившего.

— …свищев, чаво глоталку-то раззявил.

— Главное, самоварный крантик повертать не забудь.

Опять смеются, но по-доброму, и загрустивший не обижается, отвечая смущенной улыбкой: и ему вспомнилась жинка.

— Господин, офицер, Родион Романович, не откажитесь, выпейте с нами солдатского чаю. И Вы, господин, капитан, не откажите.

Унтеру Тулубьеву – ротному инженеру и штаб-капитану Кострицыну – командиру саперной роты фейервейкеры протягивают дымящиеся чашки и манерку со спиртом. Жестяную чашку брать горячо, Тулубьев ловко подхватывает полой башлыка. Солдаты довольно цокают: бывалый. Кострицын не в духе, солдатского разговора не поддерживает, бубнит в ухо Тулубьеву, возмущается полковым писарем, приславшим полевую записку в безобразном состоянии.

— Мы не знаем пока грядущей драмы, но ее предвестники вот в этаких неряшливых депешах. По косым бланкам, по кривому почерку, по халатному отношению к армейскому делопроизводству видно, как разлагается страна. Над писарем не заметно более руки грамотного офицера, зато слышишь глотку солдатского комитета, настроенного пораженчески, а то и революционно. Доупрощались.

Тулубьев не спорил, смотрел на знакомые лица, раскрасневшиеся от кострового жара, чаю да водочки, думал, как просты и возвышенны люди, с боями вышедшие из окружения и лишь дерзостью выторговавшие себе жизнь. Они из разряда тех, что не лезет на рожон, не рвется в герои, они просто не могут по-другому, по-обывательски. Все боевые соратники: Беницианов, Воротников, Ферапонтов, Флегонтов, Фортунатов, Вересаев, Иванов, Глебов – дорогие, близкие люди.