Книга Голое поле, страница 156 – Галина Калинкина

Дворников в управленцев переделывают, грузчика – в коменданта города, трубочистов в аппаратчики Моссовета помещают, на важные должности ставят, а нас под рогожу за слово: царь! Серость и невежественность наглостью берут, нахрапом. А что в нарастающей скорости земли-«волчка» попадает под колеса главное и важное, что непринявшие новую религию свобод сбрасываются на пути, что законы нынче испечены сырыми, то людям непритязательным побоку. «Новое счастье» важнее издержек. Варварство в острой форме.

И откуда взялось сразу столько новых людей? А старым в глаза тычут ненужностью и даже вредоносностью. Одежду сменить можно, тем более, вещи невероятно снашиваются ныне, а свежего не достать, иностранный язык можно забыть, есть вилкой без ножа, но из-под сносившейся одежды все одно видна манера себя держать, привычка к вежливости, прямая спина. Все прежде прививаемое как лучшее, теперь выдает тебя и противопоставляет. Воспитание и достоинство есть улики упраздненного происхождения.

Как говорит кастелянша: «Коню любезен конь, оленю – олень, скворцу – скворец, чистому же дорог чистый». Тулубьев тогда, на прощание, спросил кастеляншу: «А как зовут-то Вас, благодетельница?» Ответила: «Дарья Ларивоновна». И, видимо, припомнив свои проделки с кружочками, лукаво глядя, добавила: «Бодрова». Женя поймала себя на странности, в Доме трезвости никогда не слышала имени старушки: Дарья Ларионовна, а все «кастелянша».

Жене, едва останется одна, не на людях, вспоминается, как проснулись – зяблики – тем утром в чужом доме в Фигурном переулке, одновременно, разом, никто не будил. Как соединилось их горячее дыхание. Как сильно закружилась у нее голова. Так, как тем утром, она не бывала счастлива никогда раньше, прежде испытанное не казалось теперь настоящим. Вспоминала, как трепыхались его ресницы, когда он, закрыв глаза, с облегчением откинулся на спину и обнял одной рукой ее, затихшую на его плече. На веках его пульсировали жилочки. Не отворяя глаз, он сказал, что видит ее всю, запоминает ее всю, унесет с собою ее всю – такую прекрасную в наготе.

Потом вдвоем, держась за руки, шли по шаткой лестнице, а казалось, шатаются они сами, мир шатается, спускались в горницу, где старуха с младшей дочерью перебирали гречневую крупу и негромко пели. Рядом со старшими сидели детишки за книгой с картинками, им велено не бегать по дому, не будить гостей.

Теперь Женя с Дарьей Ларионовной сблизились, стали конфедентками; лишь старушка да отец знают о переменах в Женичкиной судьбе – ныне она жена Тулубьева.

— По всему миру, по всему миру идет… Через что он к тебе-то брел, не знаешь ты…

Кастелянша устроила чужое счастье и была довольна собой: в который раз не обошлись без Дарьи Ларивоновны. А Жене хотелось поверить, будто старуха и впрямь что-то знает о Родионе, о том, как продирался в Москву из Ростова, о том, как теперь от Москвы удаляется, намереваясь добраться на Кубань… Он из «марковцев» и ждет важных событий летом, сам хочет быть их деятельным участником. Они прощались не на людях, долго стояли посреди мансарды, молчали. Счастье безъязыко. Хоть бы дождь хлестал или буря бы разыгралась. В солнцеуходить тяжелее. Родион обхватил руками ее лицо, улыбался. Женя уткнулась в полувоенный френч, какие во фронтовые времена носят через одного, даже до плеча Родиону не доставала. На вторую ночь не остался. Перед уходом поцеловал в лоб, в макушку – она внутренне вспыхнула: ах, как папа, перекрестил и отправился из Фигурного переулка в Яузский, потом на Лаврентьевскую улицу. Женя тоже его вслед перекрестила и заказала себе помнить, как трепетно отозвалось сердце на слова: «Вернусь, запишемся. И непременно венчаться. Теперь вы жена мне».