Книга Голое поле, страница 145 – Галина Калинкина

— Едва стоит отцу отлучиться, в доме непременно что-то происходит. Кастелянша пьет наливку. И ведь она знает, прекрасно знает. Назло мне делает. А вы тоже хорош, Родион Романович, запрещено ведь у нас.

— Не мог отказать старушке в удовольствии. Да и что тут за градус? В окопах покрепче принимают.

— Пристрастились?

— Приобрел солдатскую привычку. Но меру знаю. Что тут у вас? Как?

Женя задумалась.

— Когда много происходит, не знаешь, с чего начать. Москва – нынче столица. Кекушева похоронили. Брусникин скончался. А у нас в Доме трезвости…

Родион широко улыбнулся.

— О, тут я осведомлен. Намеренно не стал расспрашивать кастеляншу. Напускного безразличия оказалось достаточно, чтобы она тут же мне все и выложила. И знаете, про кого в первую очередь? Про вас сказала: не сумневайся, держит она себя в крепости.

Родион снова улыбнулся, Женя смутилась.

— Что же вы не написали? Мы бы встретили по-другому.

— Писал. Что же, не доходило?

— Ни разочка. И я вам писала. Надолго в Москву?

— Проездом, на два дня. И дел всего – повидать вас да профессора Даламанова, кабы он вернулся. Лучше бы, Евгения Арсеньевна, не возвращался он. А других дел у меня и нет.

— А отчего же лучше профессору не возвращаться?

— Да тут невероятное! На случай отсутствия Даламановых ключ у дворника попросил бы, как уговорились прежде. Дворник славный там, надежный. Но в дворницкой заперто и вид нежилой. А в квартире свет. Вбежал на третий в радости необыкновенной, думал, профессор с сыном вернулись с лечения. Но изумлению моему нет предела. Даже до сих пор. Кто, думаете, отворил мне двери?

— Вряд ли догадаюсь, у нас не так много общих знакомых.

— Именно что общих. Двери мне отворил Удов. В домашнем виде, в шлепанцах на босу ногу. Он нынче живет там.

— Как?! Филипп? Он же проживает в Кривом переулке… Впрочем, я давно ничего о нем не знаю. И о Бочинской.

— Мне не предложили войти. Знаете, табличка «квартира профессора Даламанова» снята, а стало быть, уверены, что не вернется хозяин. Вымаран. На прямо поставленный вопрос, не оставили ли ему квартиру хозяева, ну, приглядеть, может, Удов меня к черту послал. Вероятно, я попал в точку – это самозахват, экспроприация. И надо же, я особо не собирался афишировать своего присутствия в городе, но первый, кому попался на глаза, оказался именно Удов.

— Думаете, опасно для вас?

— Не исключаю. Хотя никто не знает о моей ненависти к товарищам, что напросились в мою жизнь хозяевами.

На скулах у Тулубьева проступили желваки. Он не рассказал девушке про стычку, что произошла между ним и Удовым, который теперь, похоже, занимал ту самую комнату, где между ними с Женей впервые случилась близость, пусть нелепая, неуклюжая, но первая, какой не забыть. Зря, не зря, но не сдержался, припер Удова там же, в дверном проеме, схватив за грудки. Затрещал по швам шелковый халат с кистями на поясе и драконом на левом плече. А на защищавшейся руке сверкнули швейцарские часы с циферблатом бочонком. Помешали соседи. Но страх в красивых глазах Адониса он запомнил.

Почувствовав паузу, Родион продолжил:

— Завтрашний день в городе, а дальше – в путь.

— Вы тоже не можете простить им абсурда их дел?

— Я не могу им простить гастрономического любопытства к человеку.

— У каждого свой счет. Домой едете? К семье?