Книга Голое поле, страница 129 – Галина Калинкина

Менее остальных «стареньких» вызывал опасения в душевном нездоровье Метранпаж. Он часто заглядывал на докторскую половину вести задушевные беседы, хвалил Дом трезвости, персонал, божился более в рот капли не брать, собирался креститься, токмо не выбрал между молоканами и хлыстами. Метранпажу стали пуще доверять, отпуская его в монастырь поглазеть на службу и в город. Из монастыря он возвращался умиротворенным, из города – возбужденным, рассказывал, как навещал свое бывшее место службы на улице Девятой Роты – типографию мануфактурщика Горбунова. Уходить в «мир» не хотел, но в планы закладывал-таки возможность возвращения на место наборщика. Он-то как раз на войну не рвался и приставал ко всем с предложением повредить ему барабанные перепонки. Комендант, устав от приставаний, обещал для верности отрубить ему конечность, с таким-то увечьем точно в солдаты не забреют. Метранпаж обижался и объяснял, что наборщику без конечностей никак нельзя.

Не стремился в солдаты и Поэт. Тот убеждал окружающих, что родину необязательно защищать на поле боя, писал патриотические стихи и воззвания. Поэт хвастал, что в последнее время открыл в себе визионерские способности, грозил всем «убийцам» карой небесной, предрекал Дому трезвости падение, как Риму, и всем, кто пробегал мимо, предлагал предугадать будущее.

— А все-таки вы выйдете за меня, Евгения Арсеньевна, – подкарауливал он дочь доктора.

— Пиита я недостойна, – парировала та, на бегу справляясь с испугом.

Поэт, убежденный в своем грандиозе, давно не скрывал влюбленности в дочку доктора и никуда не собирался деваться из Дома трезвости, где проживает его ненареченная невеста. Поэт требовал выписать ему сильные очки, слабовидящих не берут на фронт.

Самым сложным из старых пациентов по-прежнему оставался Черепахов. Но и тот радовал; в поведении его наметился крен в сторону нормальности, трезвости сознания. Доктор радовался заметной адекватности движений и реакций больного, да и глазам, в которых появилась печаль. Черепахов, как и прежде, ни с кем не говорил, помимо коротких, отрывистых фраз в бытовом общении. Иногда он писал, подолгу выводя печатными буквами два-три слова. Те записки доктор хранил у себя, никому не показывая. Именно по двум случаям: Черепахова и пациента по фамилии Бесфамильный и по прозвищу Зуммер он обращался в клинику на Матросскую Тишину к самому профессору Брусникину. У Зуммера чередовались две стадии состояния; в мирной стадии он воровал что ни попадя и припрятывал, в острой – кидался на «уксусников». И в таких эксцессах еще до прихода персонала буйного Зуммера скручивали унтера.

В профессорском кабинете на Матросской Тишине тогда едва утихли страсти после поимки Бомочки – внука-подростка. Бома сбежал на фронт, пойман на железной дороге и доставлен к деду под конвоем. Профессор Брусникин, знавший историю болезни пациента Черепахова, алкоголизм которого задолго до попадания в Дом трезвости отягощен приемом опиумных средств, высказал доктору Вепринцеву свои большие сомнения в возможности полного излечения. Он даже описываемым изменениям не верил и обещался после препровождения провинившегося внука в отчий дом навестить лечебницу на Преображенском Камер-Коллежском, чтобы лично убедиться в достигнутом прогрессе. Обещался подумать над дальнейшей реабилитацией больного, исходя из новейших программ психиатрического восстановления личности, с которыми ознакомился на недавнем симпозиуме в Париже. В отношении пациента Бесфамильного беспокоила неснижаемая острота состояния, в котором он поступил на лечение в Дом трезвости. Тот чаще остальных выкидывал кунштюки. То и дело из спален или столовой доносился ор: «Расстрелять всех! Всех к стенке!» Пациент Зуммер строчил из пулемета, нажимал гашетку до отказа, издавая отрывистые звуки-щелчки до пены изо рта, до того, что рядом не оставалось никого «в живых». Другие пациенты разбегались от стрекотания пулеметной ленты, а персонал никак не мог отыскать «гашетку» на измученном лживом теле.