Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 83 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Жила Тётя за городом, в часе ходьбы от станции, где редко останавливались поезда. Она жила вместе с двумя собаками и котом. Ели они, кажется, из одной миски, и холодильник, дверца которого была подвязана верёвкой, был постоянно набит костями.

Потом одна собака умерла, и в каком-то из февралей я, надев рукавицы, копал ей могилу под забором. Тело собаки стало плоским и твёрдым – первое удивление от чужой смерти.

Сняв яблоки, мы укладывали их на втором этаже её дома жёлто-красным ковром. Там воцарялся невозможный одурманивающий запах, такой, что у меня кружилась голова, а Тётя спускалась вниз, и вместо неё на узкой лестнице появлялся огромный растрёпанный кот, а за ним приходила собака.

Эти двое внимательно смотрели на мою работу, Тётя же кричала снизу:

— Ну ты представляешь, что они сегодня уделали… Ну умрёшь над ними, ну умора.

Тётя постоянно судилась с соседями. Она навещала Москву редко, но обязательно везла в сумке на колёсиках папки с документами, решениями и письмами к прокурору. Путь её был вечен, и даже потом, когда она не могла выбраться из дома, всё писала, писала, писала бесконечные заявления…

Потом она окончательно сошла с ума, решила судиться уже с нами – за квартиру.

Упрекала нас в том, что мы срезали пуговицы с её платьев, чтобы она простудилась.

Голова её так же тряслась, собака бегала по дому, стуча когтями, но странная ненависть к миру поднялась со дна Тётиной души.

И вот она превратилась в маленького тирана.

Уже давно не возил я яблок из дачной местности, а, наоборот, всё вёз и вёз туда какую-то еду.

Потом и вовсе перестал бывать там.

Яблоки гнили на чердаке в деревянных ящиках без меня.

Любовь к дачной жизни часто связывают с крестьянскими корнями.

Они были и у меня.

О детстве отца я так ничего и не узнал, оно осталось с ним, и там, в нём, катился в яму Трубной площади трамвай, который вагоновожатый тормозил ручным тормозом. Он ехал мимо стены Рождественского монастыря, на которой висел плакат, призывающий есть вкусных и полезных крабов.

Москва была наполнена этими плакатами – вот и всё, что я знаю об этом детстве.

Детство его отца, моего деда, я почему-то представлял себе более отчётливо. Это детство хранилось у меня на дне шкафа в пяти зелёных папках.

Рукопись была отмечена особым стилем партийной печати и партийной литературы: “Через сорок лет мне удалось снова побывать в Валунцах. Теперь я не шёл, а ехал в комфортабельной машине и тоже – через перелески и небольшие речушки, минуя обширные поля, по гудроновой дороге. Был август 1970 года. Уборка зерновых уже закончилась, но кое-где виднелись комбайны…”

Листы машинописи с хорошо пропечатавшейся буквой “ять” сливались в одно – перечисление газетных и партийных работников. Писал он с обезоруживающей откровенностью: “…И пошли у нас хутора и хуторишки, правда, эта практика правых была потом разоблачена А. А. Ждановым. Корчевать кулаков Ашихиных поехал сам Миронов, пригласив меня с собой”.

Внезапно, оборотной стороной листа, в текст вклинивается совсем другое сообщение: “…бежать на самолёте в СССР вместе с семьёй и нач. Генштаба, но самолёт потерпел аварию над территорией Монголии, и маршал погиб. Всё говорит о том, что в Китае идёт ожесточённая борьба за власть, и не последнюю роль в этом играет Джоу Энь Лай”. И тут же другая вставка: “…на станции от беженцев я узнал, что нашего города Вилковшис не существует с 22 июня. Занято немцами Вильно, враг под Ригой”.