Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 36 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Здесь – может.

Кочергой мешал угли (аутентичная кочерга) – были красные, яркие, но зримый жар над ними уже не казался огнём. “Бледный огонь”, – подумал Стив. Pale Fire. Задвинул задвижку.

И в темноте комнаты строка не отпускала его: “Здесь всё меня переживёт…” Это ведь об этом “здесь”. И теперь он, Стив Роут, именно “здесь”, ох, да какое тут “здесь”! – он в самом эпицентре этого “здесь”!

“Здесь”, за столом.

Он снова отдёрнул занавески – от кого закрываться, если всё равно выключен свет? (А в самом деле, кто тут будет заглядывать в окна? – Стив решил, что выключил свет для остроты ощущений, и только.)

“Всё, даже ветхие скворешни…”

Вот отчего было не по себе – от этого “всё”. Потому что ахматовское “всё” теперь принадлежало персонально ему. Он “здесь” – и вот оно “всё”. “Всё”, её “пережившее”, сейчас его достояние.

И всё же в этом “всё” не всё было ахматовским. Он “здесь”, но “ветхих скворешен” уже нет, он их сам не застал – “пережил”, но как бы заочно. Значит, всё-таки “всё”, но не “всё”.

В эти секунды он сам себе показался воришкой, вслепую обобравшим человека и теперь в уединении выясняющим, чего стал владельцем. Этот нехороший образ он тут же в себе убил. Он хотел уйти от метафоры обладания.

Нет “ветхих скворешен”, зато есть, скажем, не предусмотренный тогда рукомойник теперешнего жильца или его же топор на веранде. А вот сам Стив, он тоже есть, и чем он хуже рукомойника, или шкафа, или уже пропавших “скворешен”? Чем он хуже сосен, уже выросших после неё? Он сидит в темноте перед окном – вместо неё, присутствует “здесь” – вместо неё, он чувствует почти физически себя причастным к тому, что она назвала словом “всё”. Да, перед этим окном – разве он сам не принадлежит обновленному “всё”? Он позже родился, он молодой, он не совпал с нею по времени, по полноте восприятия мира, но, если он “здесь”, он тоже часть этого обновлённого “всё”. “Всё” обновляется. Может быть, он конкретно обновил собой “ветхие скворешни” – он “здесь” вместо них, он их заменил. Он – заменитель. Значит, “меня переживёт” относится к нему тоже – он тоже “переживёт”. Он и “пережил”, но – заочно, заочно!..

Стив чувствовал, что с ним что-то происходит, но он боялся отвлечься от мысли: она ему казалась туманной и ясной одновременно. Ещё немного, и он охватит разумом “всё”.

“Всё” – это то, что отчуждается от человека после его прекращения.

Смерть – это активная экспроприация мира. Это когда у тебя теперь нет ничего. “Всё” – не твоё. “Всё” – теперь не твоё достояние. Кстати, вот почему “Пушкин – наше всё”: потому что он умер.

Вспомнил о Бродском. Невероятно: он, двадцатитрёхлетний, тоже сидел в этой комнате, перед этим окном. Здесь он, наверное, и ошеломил Ахматову “Большой элегией Джону Донну”. А ведь там тоже про “всё”. То есть про смерть. “Уснуло всё” – и это рефреном.

У Ахматовой – “ветхие скворешни”, приморский ветер и месяц на небе, а у Бродского – необъятный перечень вещей, явлений, сил… “Здесь всё меня переживёт, – вновь и вновь повторялось в мозгу Стива. – Всё, даже ветхие скворешни, / И этот воздух, воздух вешний, / Морской свершивший перелёт…” Но тут же что-то цеплялось в голове за одно из нескольких “уснуло всё”, и вспоминалось наугад: “Уснуло всё. Бутыль, стакан, тазы…” – “Уснуло всё. Окно. И снег в окне…” – “Уснуло всё. Спят реки, горы, лес…” Стив понимал, что “Большая элегия” – это ответ Анне Ахматовой и что этого не знают литературоведы. Ему казалось, что он близок к разгадке какой-то тайны, которую можно лишь здесь разгадать, в этой комнате, перед этим окном, но что-то происходило со Стивом, и он испугался, что всё забудет. Страшно заболела голова. Он ощутил себя частицей мировой несправедливости. Он – английская булавка, завалявшаяся в пыли. Он – частица мира, утраченного другими. Отобранного у других.