Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 122 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

В шесть-семь лет я вёл себя очень нагло. Обожал бегать от Були (сокращение от “бабуля”) по Киловой горке и бросать в уличные электрические провода металлический обруч, вызывая кучу искр и череду коротких замыканий с выбиванием пробок у нас и соседей по улице Жуковского. На пляже с огромным интересом подсматривал за переодеванием моей ровесницы Алёнки – внучки бабушкиной приятельницы Ирины Евгеньевны Шретер. Тырил у соседки Анастасии Кондратьевны из почтового ящика газеты – “Крымскую правду” и местную феодосийскую “Победу” – и как-то был застукан на месте преступления. Гонял кур другой соседки, тёти Ани, а они, громко кудахча, убегали на своих кривых лапах. Кидался спелой мирабелью в прохожих, был пойман и доставлен к бабушке, а ухо моё болело целых пять дней. Отказывался есть манную кашу, бросив однажды Буле: “Что за ху…ню ты мне подсунула?”, за что нехило огрёб по губам (матерное словечко услышал на улице, оно понравилось, и я решил применить его, отстаивая свободу выбора дачного меню). Искал и находил на ночном небе среди созвездий трубку Волопа́са. Проходя через территорию Дома творчества писателей “Коктебель”, постоянно громко коверкал надпись на стенде: “Соблюдайте тишину! Работают пи́сатели!”, за что был высоко оценён поэтом Львом Ошаниным, как-то шедшим мимо, фразой: “Правильно! Так их! Всё пи́сают и писа́ют, всё писа́ют и пи́сают! А читать нечего!..”

Курортная жизнь посёлка в семидесятые-восьмидесятые годы крутилась вокруг нескольких рассадников сферы обслуживания: базара, почты, двух гастрономов, столовых “Волна” и “Левада”, ресторана “Кара – Даг”, турбазы “Приморье”, пансионата “Голубой залив” и Дома творчества писателей “Коктебель”. Последний всегда особо притягивал внимание простых курортников, поскольку за забором в зарослях акаций, тамари́ска и кипарисов обитали советские “небожители” – писатели и приближённые к писателям особы. А учитывая, что СССР был самой читающей страной в мире, интерес к “инженерам человеческих душ” среди “простолюдинов” был неподдельный.

“Литфонд” – так между собой мы называли Дом творчества писателей – располагался на большой, абсолютно закрытой от посторонних территории, с калитками на засовах, вахтёрами и пропускной системой. Ещё в начале ХХ века художник и поэт Максимилиан Волошин, поселившийся в Коктебеле, каждое лето принимал в своём доме огромное количество коллег, чем и положил начало Дому творчества. Условия проживания в Литфонде, по меркам нынешним, оставляли желать лучшего – не каждый номер имел свой туалет, а про индивидуальный душ никто и не мечтал. Невзирая на это, в Коктебель приезжали многие именитые и действительно прекрасные писатели: Фазиль Искандер, Юнна Мо́риц, Лев Ошанин, Алла  Ге́рбер, Василий Аксёнов, Владлен Бахно́в, Ирина Ракша и многие, многие другие. Но в основном обитали там менее удачливые литераторы, перья которых не были столь острыми и талантливыми, зато членский билет Союза писателей СССР в кармане давал право отдыха среди представителей привилегированной касты.

Наша дача располагалась на улице Жуковского, 67. По соседству, в доме номер 69, жил композитор Владимир Чернышёв, автор музыки к знаменитым художественным фильмам “Москва – Кассиопея” и “Отроки во вселенной”. Ну, как жил – это был его родной дом, впоследствии ставший дачей, куда часто приезжал отдыхать коллега и друг Чернышёва – Микаэл Таривердиев, приходили участники легендарного трио “Меридиан”: Владимир Ситанов, Надежда Лукашевич с мужем Яном Бруштейном и сыном Максом, другие известные люди музыки и кино, каждое лето там отдыхали дочка хозяина дачи Вера и его внучка Анечка. Ах, какие там были вечерние застолья! Рассказывают, что однажды, когда мне было лет шесть или семь, я с абсолютно синими от холода губами, в рубашечке и шортиках и почему-то с сачком в руках, хотя давно стемнело и был прохладный вечер, спустился с горки к ним под навес у кухни и изрёк: “Я два часа слушал ваши разговоры и понял, что я должен быть среди вас!” Таривердиев был настолько шокирован, что сказал моей маме, сидевшей за этим же чернышёвским столом: “Маша! Твой сын точно далеко пойдёт!” Услышав такие слова, я тут же осмелел и выпалил: