Книга Гордость. Вера. Верность, страница 104 – Кирилл Малышев

— Чего надобно? – спросил он, протирая сонные глаза. – Ожидай. Служба начнётся позже.

— А ну, дай пройти, щенок! – рявкнул посадник. – Или не видишь, кто перед тобой?

— Да… я вижу… Извини, Тимофей Игоревич.

Парнишка отступил на шаг, но Тимофей, не желая ждать пока проход освободится, грубо толкнул его в грудь и стремительно ворвался внутрь.

В храме кипела работа.

Юные прислужники, поднявшиеся затемно или, возможно, вовсе не ложившиеся спать, усердно прибирали и начищали ритуальную утварь. Те, кто постарше, разжигали семь больших жаровен, расставленных вдоль стен в полукруглых синомариях. Возле каждой из них лежали большие, серо-зелёные тюки. Тимофей Игоревич не смог сдержать усмешки, глядя на них. Он знал, что внутри.

— Кидайте в огонь побольше болотных трав! – велел мужчина опешившему экзерику, проходя мимо. – Сегодня настоятелю как никогда понадобится чудо!

Посадник решительно шагал через центр святилища. Его взор был устремлён вперёд, на массивные серебряные двери, за которыми скрывалась пристройка – езистолат. Это уединённое место, отделённое от остального помещения лишь резными створками, служило обителью архиезиста, духовного главы всех радонцев, поклоняющихся семиликому Зарогу.

— Тебе сюда нельзя, светлейший занят подготовкой к службе, – попытался было остановить его служащий храма, одетый в белые до пола одежды.

— Пшёл вон с дороги! – не сбавляя хода, прорычал Тимофей и, могучим толчком оттолкнув его, распахнул тяжёлые, обитые серебром двери, войдя внутрь.

Сразу за порогом находилась комната для приёмов. Именно отсюда в начале зикурии выходила процессия во главе с Панкратием. Тимофей неоднократно посещал это место, но каждый его визит был как в первый раз – настолько великолепнее и богаче становилось всё вокруг.

Стены зала украшали роскошные шёлковые полотна и изысканные гобелены, на которых были искусно вышиты семь скрещённых мечей – седмечие – святой символ зареви́тства. Драгоценные камни и серебро переливались на резных панелях, которыми были выложены потолки, придавая обстановке особую торжественность. По краям стояли массивные скамьи из редких пород дерева, а полы были устланы мягкими, пушистыми мехами. В центре зала возвышались причудливые подсвечники из золота, освещавшие помещение мягким, тёплым светом.

«В отличие от князя, Владыка для своих слуг милости не жалеет», – с усмешкой отметил про себя Тимофей. Такой роскоши не было даже в его тереме.

Посаднику было известно, что покои Панкратия находятся на втором этаже. Не теряя времени, мужчина пересёк зал и бодро зашагал по великолепной лестнице с витыми перилами. Громкий топот его сапог гулко разносился по безлюдному помещению. На натёртых до блеска ступенях оставались отвратительные чёрные пятна площадной грязи, осыпающейся с его подошв, но Первый наместник не обращал на них никакого внимания.

Поднявшись, посадник пересёк коридор. Приблизившись к покоям, он услышал приглушённые голоса за дверью.

«На месте, значит», – отметил он и, не утруждая себя стуком, резким толчком распахнул створки.

Картина, открывшаяся перед Тимофеем, могла бы смутить многих праведных последователей Владыки.

На смятой кровати сидел архиезист, совершенно нагой. Его дряблое, сморщенное тело было белым и худым. Перед ним на коленях стоял юный, не более восьми лет, золотоволосый экзерик. Тоже голый. Пальцы его крошечных, ещё совсем детских ступней были поджаты от холода. Мальчик положил голову на покрытые седыми волосами бёдра Панкратия. Посадник успел заметить ярко-красные отметины, как от шлепков, на его ягодицах.