Книга Измена. Лишняя жена дракона, страница 7 – Лиссбет Котцова

Но рядом прошла Кетеван.

Она задержалась на миг. Достаточно близко, чтобы я почувствовала запах её духов — сладкий, густой, с ноткой граната.

— Ты пожалеешь, — прошептала она так тихо, что услышала только я.

Вот теперь голос был настоящий.

Без слёз.

Без нежности.

Я повернула голову.

— О Шавцихе?

Она улыбнулась уголком губ.

— О том, что не умерла тихо.

И ушла.

Я смотрела ей вслед, пока красное платье не исчезло за колоннами.

Внутри меня стало очень тихо.

Леван тоже услышал? Не знаю. Его лицо оставалось каменным. Но он смотрел не на Кетеван. На меня.

— Что она сказала? — спросил он.

Я усмехнулась.

— Забавно. Когда я была вашей женой, вас не особенно интересовало, что мне говорят.

Он поморщился, будто я ударила по больному месту. Или по гордости. У таких мужчин это часто одно и то же.

— Тамара…

— Не называйте меня так.

Слова сорвались сами.

Он застыл.

И я тоже.

Потому что на мгновение забыла: я не Арина. Не здесь. Не теперь. Для него я — Тамара. Для всех я — Тамара. Женщина, которой больше нет. Или которая, может быть, ещё где-то внутри этого тела, в темноте, смотрит моими глазами и молчит.

Мне стало страшно.

По-настоящему.

Кто я теперь?

Украла ли я чужую жизнь — или меня бросили в неё, как в горящий дом?

— Вам нужно собрать вещи, — сказал Леван после паузы. — До заката вас проводят в южные покои. Утром отправитесь.

— Как щедро. Целая ночь в доме, из которого меня сегодня выгнали.

Его челюсть напряглась.

— Это всё ещё твой дом.

Я посмотрела на него.

На этого красивого, страшного мужчину, который, кажется, даже сейчас не понимал, что именно сделал.

— Нет, князь. Дом — это место, где тебя ждут. А не где тебе зачитывают развод при беременной любовнице.

Я развернулась и пошла к выходу.

Ноги дрожали. Спина горела от десятков взглядов. Я не знала, куда идти, но тело знало. Память Тамары вела меня коридорами: мимо фресок с драконами, мимо окон, за которыми багровело вечернее небо, мимо слуг, отводящих глаза.

Никто не поклонился.

Ещё утром, наверное, кланялись.

Статус женщины в этом мире оказался тонкой нитью, привязанной к мужской милости. Дёрнул мужчина — и всё, ты уже никто.

Я вошла в покои Тамары и закрыла дверь.

Только тогда позволила себе согнуться.

Не заплакать. Нет.

Слёз не было.

Была дрожь. Мелкая, злая, унизительная. Меня трясло так, что зубы стучали. Я прижала ладони к лицу и впервые за всё это время попыталась вспомнить последнее, что было до пробуждения.

Дождь.

Фары.

Телефон на пассажирском сиденье.

Сообщение от бывшего мужа: «Арин, не драматизируй. Мы взрослые люди».

Потом резкий свет.

Удар.

И этот зал.

Я медленно опустилась на ковёр.

— Я умерла? — прошептала я.

Комната не ответила.

Она была красивой и мёртвой. Серебристые занавеси. Низкий столик. Зеркала в тёмных рамах. Шкафы, полные платьев, в которых Тамара, наверное, пыталась быть достойной женой. На туалетном столике — гребень с жемчугом, флаконы духов, засохшая веточка белых цветов.

И ни одной живой вещи.

Ни письма от подруги. Ни книги с загнутым уголком. Ни смешной безделушки. Ничего, что говорило бы: здесь жила женщина, а не обязанность.

Я поднялась и подошла к зеркалу.

На меня смотрела незнакомка.

Бледное лицо. Тёмные волосы, заплетённые слишком туго. Большие глаза — серые с зелёным оттенком. Красивые. Усталые. Под ними тени. Губы искусаны.