Книга Измена. Формула предательства, страница 6 – Галина Колоскова

Я закрываю глаза и пытаюсь загнать обратно тёмное, липкое подозрение. Оно не уходит. Оно уже здесь. Маленький, ядовитый зверёк, который поселился у меня в груди и тихо шепчет: «Проснись. Ты уже всё потеряла. Только ещё не знаешь об этом».

Глава 3

На экране УЗИ я вижу, как он сосёт пальчик, переворачивается. Маленькое сердце сына бьётся чётко и быстро, как крошечный моторчик жизни. Врач, пожилая женщина, улыбается мне впервые за все визиты.

— Всё идеально. Размеры соответствуют сроку. Сердцебиение отличное. Здоровый, крепкий малыш. Можете расслабиться.

«Расслабиться». Слово падает на меня, как благословение. Гора страхов, что копилась месяцами — о вреде стресса, о моей усталости, о словах Антона, которые я глотаю, как яд — вся эта гора на секунду рассыпается в прах. Всё хорошо. С ним всё хорошо. Я всё выдержу! Выдюжу.

Выхожу из консультации на солнце. Держу в руках термобумагу с чёрно-белым изображением. Воздух кажется другим — лёгким, наполненным не городской пылью, а надеждой. Я иду в кондитерскую, откуда Юля привозит круассаны. Беру торт, который Антон обожает. Сегодня — праздник. Сегодня я скажу ему не о проблемах, не о деньгах, не о своей усталости. Я покажу ему эту фотографию с лицом его сына. Скажу: «Смотри. Наш сын здоров». Может, это сломит лёд, образовавшийся между нами. Он увидит не «корову», а мать своего ребёнка. Может быть…

Еду в такси, прижимаю снимок к груди, как талисман. Наш белый флаг.

Ключ поворачивается в замке квартиры слишком легко. Тишина. Странная, густая тишина. В прихожей валяется сумка Юли — ярко-красная, дизайнерская. Рядом — туфли Антона, сброшенные не на подставку, а посреди холла.

Из спальни доносятся звуки. Не сразу понимаю, что это. Смех. Её смех — серебристый, заразительный, которым обычно заливается над шутками Антона. И его смех — низкий, довольный, расслабленный, которого я не слышала… кажется, целую вечность.

Замираю в холле на ватных ногах. Коробка с тортом выскальзывает из рук, падает на паркет с глухим, мягким стуком. Никто не слышит.

Подаюсь вперёд. Делаю несколько шагов, потом ещё несколько. Двигаюсь на голоса. Вновь замираю. В этот раз перед приоткрытой дверью в спальню.

Я вижу краем глаза смятую шёлковую подушку, сброшенную на мой халат, кровавым пятном распластанный на полу.

Они на нашей кровати. Он полусидит, обнажённый по пояс. Юля — в его объятиях. Локоны рыжих волос разметались по подушкам. Она что-то шепчет ему на ухо, смеётся. Антон улыбается. Не напряжённой, вымученной улыбкой, которую дарит мне, а беззаботной, счастливой.

Мир распадается на атомы. Каждый атом — кусок моей прежней жизни. Наша дружба, его клятвы, моя доверчивость, наш ребёнок под сердцем — всё разлетается в бешеном, неудержимом вихре. Остаётся только картинка двух голых тел. Чёткая, ясная, выжженная на сетчатке.

Они замечают меня не сразу. Смех Юли обрывается. Она втягивает голову в плечи, инстинктивно тянется за одеялом, но не для того, чтобы прикрыться. Чтобы отгородиться. От меня.

Антон поворачивает голову. И на его лице нет ни ужаса, ни паники, ни даже стыда. Только раздражение. Глубокое, искреннее раздражение, как если бы его отвлекли от важного дела.

— Инна, — произносит он моё имя. Не «дорогая», не «любимая». Просто — Инна. Как называют сотрудника, который явился не вовремя.