Книга Измена. Не умирают от любви, страница 17 – Светлана Калинникова

Вадим вынес две сумки, потом снова вернулся в гардеробную и вышел с большими пакетами.

— Я ведь даже знаю, о чем ты думаешь, Полина, — усмехнулся он. – Мысленно ты уже составила проект раздела нашего с тобой имущества. Только это и можешь, дорогая. Ты всю жизнь копошилась в алиментах и чужом имуществе. А я брался за то, что тебе и не под силу было никогда. Полина, меня знают не только в судах, мое имя знают в полиции, следственном комитете, прокуратуре, во властных структурах. За мной сила, дорогая жена. В борьбе за справедливость ты сточишь зубки и поломаешь ножки. Ты хотела войну – ты ее и получишь.

Для наглядности он покрутил ладонями, будто скручивая меня, а потом отряхнул руки от воображаемой ноши и потоптался, с пренебрежением бросив мне: «Растопчу!» Вадим поднял свое «барахло» и уже собирался уйти.

Тут меня и накрыло. Какая разница, как с ним бороться, если он подаст на меня жалобу в Общину ведьм?

— Топать-то и мерин может. Ты все думаешь, что ты жеребец? Что ты все еще «ого-го»? Не-е-ет, ты давно уже, конёк-горбунок мой, всего лишь «иго-го». Убирайся, хомут тебе на шею!

Откуда ни возьмись, сверху на шею Ахтырского упал добротный такой хомут.

— А-а-а! — заорал он.

— Вон пошел! Ну! — крикнула я. Дверь открылась, и супруг поскакал под мое цоканье из квартиры, как конь. Ведьма я или нет, в конце концов?

ГЛАВА 7. Теперь не умирают от любви.

Выходные я заняла домашними делами, но, как ни старалась, от многочисленных дум меня это не спасло. Перебрав шкафы, приготовив обед, помыв полы, я предалась душевным терзаниям. В юности меня раздражал цветаевский вопрос: «Мой милый, что тебе я сделала?» Мне был смешон сам подход — «о, вопль женщин всех времен». «Подумаешь, мужик бросил!» — с презрением смотрела я на страдания однокурсниц. «Со мной, если случится, даже слезинки не пророню!» — давала я себе зарок. «Жизнь на этом не заканчивается», — будучи уже давно в браке, с сожалением давала советы одной знакомой, от которой ушел муж к любовнице, думая, что со мной-то точно такого не случится. И вот теперь, дождавшись ухода сына в театральную студию, я пью кофе и курю сигарету. Мои ноги вытянуты прямо на стол, а кружка и пепельница стоят на диване. «Теперь не умирают от любви»[1] .

На улице шел дождь, и я, не склонная к сантиментам, неожиданно подумала, что он оплакивает мою жизнь вместо меня. «И каждая капля — о ком-то слеза», — вспомнила я старую песню Батырхана Шукенова.

— В понедельник приезжает бабушка, — напомнил Юрка про мою маму. — Мамуль, может, мне у нее пожить недельку?

— С чего это? — удивилась я.

— Ты прямо какая-то как… как курага из магазина: сухая, жесткая.

— Интересное у тебя сравнение, не зря ходишь в театралку. А лучше быть сладкой и мягкой курагой, как в «Восточных сладостях», — съязвила я.

— Если я на недельку уеду к бабушке, то ты поплачешь, покричишь без оглядки на мое присутствие. Я только волнуюсь, что отец начнет свои набеги на нашу территорию, а в доме должен быть мужчина.

И после этих слов я все-таки прослезилась. Чуткости и отзывчивости моему мальчику не мог простить отец Вадима; сам муж видел в нем только «наследника» и свое продолжение в профессии. А я принимала в нем мягкость, зная его настоящую решительность и силу характера; однако видела в нем и способность быть терпеливым и внимательным к чужим ошибкам, строгим к непорядочности и жестокости. В конце концов, именно я научила его отличать пустяки от того, что по-настоящему имеет значение.