Книга Правила игры, страница 43 – Анастасия Вежина

Я почувствовала, как в ладони завибрировал телефон — реальный сигнал, не фантомный. Хотелось проверить, но это было бы нервно, заметно.

Я не проверила.

Максим шёл чуть позади и левее, выдерживая дистанцию. Я знала, что он тоже увидел Крылову, потому что в его походке появилась та самая собранность, как у человека, который мгновенно считывает угрозу.

Мы получили чемоданы, вышли к парковке. Воздух был холодный, резкий. Металл машин пах привычно — Москва всегда пахнет железом и выхлопом.

Я остановилась у своей машины и впервые за день позволила себе одну лишнюю секунду тишины. Не смотреть на Максима — просто знать, что он стоит рядом, но на расстоянии.

— Спасибо за работу, — сказала я официально, потому что рядом могли быть люди, потому что парковка — это тоже сцена.

— Спасибо вам, Анна Сергеевна, — ответил он так же официально.

Мы разошлись к разным машинам, как будто так было всегда.

Я села за руль, закрыла дверь. В салоне было темно и тихо, только тихо щёлкнул замок, и эта тишина вдруг стала почти интимной. Пальцы легли на руль, холодный от улицы. Я выдохнула, медленно, чтобы вернуть себя в тело.

Телефон снова завибрировал — теперь уже настойчиво. Сообщение.

Я посмотрела на экран.

«Поправь волосы, если всё в порядке».

Я прочитала дважды. Потом третий. И поняла, что улыбаюсь — чуть-чуть, как женщина, которой нельзя улыбаться в рабочей машине после командировки.

Я подняла руку и медленно коснулась пряди у виска.

Один раз.

В темноте салона это движение было смешным и глупым. И в то же время — самым точным признанием, на которое я была способна.

Да, всё в порядке.

И нет, уже никогда не будет так, как раньше.

Максим

— Максим Валерьевич, — голос Анны Сергеевны прозвучал так, чтобы услышали все, — вы опять поменяли порядок слайдов без согласования.

В опен-спейсе было светло и стерильно: лампы, стекло, ровный шум кондиционеров. Люди печатали, кто-то тянулся за кофе, кто-то делал вид, что не слушает. Все слушали.

Я стоял рядом с её столом, держал в руках распечатку и очень старался не улыбнуться. Потому что она говорила идеально официально, но в её глазах, на самом дне, шевельнулся смех. На секунду. И исчез, как будто его там никогда не было.

— Принял, Анна Сергеевна, — ответил я. — Исправлю.

Она кивнула так, будто только что вынесла дисциплинарное взыскание. Потом опустила взгляд в монитор и продолжила печатать, будто я уже вышел из комнаты. И только когда я развернулся, чтобы уйти, услышал её тихое, почти незаметное:

— Спасибо.

Не вслух. Не для людей. Для воздуха между нами.

Я прошёл по коридору и не оглянулся. Так было правильно. Так было безопасно. Так мы жили последние две недели: идеальные коллеги в офисе и два человека, которые вечером учатся дышать по-настоящему.

Иногда эта двойная жизнь казалась сладкой. Иногда — ложью, от которой першит в горле.

Лифт поздно вечером всегда звучал иначе. Не как днём — с разговорами, звонками, чужим смехом. Ночью он вздыхал металлом, гулко и одиноко, и казалось, что любой лишний звук может стать доказательством.

Мы ехали с Анной Сергеевной вдвоём. В зеркальном металле дверей отражались наши силуэты: она — ровная, в пальто, сумка на плече как щит, волосы собраны аккуратно, чтобы не торчала ни одна прядь; я — с ноутбуком, сдержанный, спокойный, как будто мне вообще всё равно, кто стоит рядом.