Книга Операция «Зеркало», страница 33 – Дмитрий Штиль

Болтон не пытался скрыться. Он не петлял по проходным дворам и не проверялся. Он знал, что находится под контролем, и его статус дипломата обеспечивал ему неприкосновенность.

Через сорок минут радиообмена седан припарковался в районе Поварской улицы.

— Объект вышел. Движется пешком в сторону ресторана Центрального дома литераторов, — доложил пеший агент.

— «Фотограф», сопровождай. Дай визуальный контроль внутри, — скомандовал старший. — Виктор Сергеевич, ваша оптика.

Я придвинулся к зашторенному окну. Микроавтобус стоял через дорогу, обеспечивая приемлемый угол обзора на панорамные окна ресторана ЦДЛ. Я закрепил на штативе «Зенит» с массивным телеобъективом «Таир-3» и прильнул к видоискателю. Светосильная оптика сократила дистанцию, позволив детально контролировать обстановку внутри.

Болтон занял столик у окна. Через пять минут к нему подсел мужчина лет пятидесяти в потертом вельветовом пиджаке. Знакомое лицо из картотеки Пятого управления — писатель, чьи рукописи регулярно оседали в спецхранах. Американец в своей работе отслеживал не официальные тиражи, а реальные метрики вовлеченности аудитории: как быстро расходятся копии самиздата, кто формирует смыслы, какова конверсия этих текстов в кухонные разговоры.

В ресторане работал наш «Фотограф» — оперативник в неприметном костюме. В его барсетке находился спецаппарат «Аякс» (Ф-21), объектив которого выводился через технологическое отверстие. Он методично фиксировал факт контакта. Но меня интересовали не фотографии. Меня интересовала биомеханика процесса.

Я сфокусировал оптику на лице Болтона.

Американец не вел себя как шпион из кинофильмов. Он не передавал конверты, не озирался. Он заказал кофе и превратился в идеального слушателя. Писатель говорил активно, жестикулировал, периодически срываясь — очевидно, жаловался на цензуру, на систему, на непризнанность.

Болтон применял на практике теорию рефлексивного управления. Я видел, как он копирует позу собеседника: писатель подался вперед — американец слегка наклонился навстречу. Писатель откинулся на спинку стула — Болтон сделал то же самое. Американец не спорил, не предлагал свергать строй. Он просто кивал с выражением глубокого, понимающего сочувствия. Он валидировал значимость писателя. Подтверждал его статус, который не способна оценить советская власть.

Для писателя этот контакт не был вербовкой. Для него это была исповедь перед представителем иного мира, который наконец-то оценил его масштаб.

Фомин — идеальный инструмент. Болтон проглотит его искренность, а вместе с ней и наш сигнал.

Я отодвинулся от объектива.

— Всё ясно, — произнес я.

Старший вопросительно посмотрел на меня.

— Сворачиваемся, — сказал я, застегивая пальто. — Моя задача выполнена.

РАФ плавно тронулся от обочины, вливаясь в вечерний поток московских улиц.

ГМИИ имени А. С. Пушкина. Будний день в Музее изобразительных искусств на Волхонке дышал гулкой, академической тишиной. В Зале искусства Древнего Рима было почти пусто. Беломраморные бюсты давно почивших патрициев, сенаторов и императоров смотрели на редких посетителей слепыми, высеченными в камне глазами. Это было идеальное место для встреч: широкие пространства не позволяли незаметно приблизиться «топтунам» из наружного наблюдения, а мраморные колонны и сводчатые потолки создавали акустику, при которой направленные микрофоны тонули в эхе собственных отражений.