Книга Зона категории «90», страница 81 – Дмитрий Штиль

Но чувства триумфа не было. Была лишь пустота, которая всегда приходит на смену запредельному адреналину. И еще была горечь.

Я смотрел на членов иностранной делегации, которые по очереди поднимались по трапу. Ученые-физики, инспекторы, технические специалисты. Они оживленно переговаривались, кутаясь в дорогие кашемировые пальто, и выглядели абсолютно удовлетворенными. Их инспекция прошла именно так, как они ожидали. Фон в Зоне категории «90» соответствовал легенде прикрытия, технические данные, заботливо подсунутые нашими спецами, подтверждали теорию о технологическом тупике Советов. Западные эксперты увозили домой спокойствие.

А следом за ними, замыкая процессию, к трапу шел Петро Романчук. Внешне это был все тот же лощеный американский эксперт, кадровый офицер военной разведки. Идеально сидящий плащ, рюкзак на плечах, уверенная походка. Но я знал: этот человек внутренне сломался и переродился.

За эти короткие дни мы успели сдружиться. Не как агент и куратор, не как вербовщик и источник. По-настоящему. По-мужски. В этом парадоксе не было ничего неестественного. Сквозь американский лоск, сквозь годы муштры в США в нем проступал наш, советский, русский мужик. Это чувствовалось в том, как он держал удар, как смотрел в глаза, как принимал неизбежное.

Его родители когда-то увезли его в Штаты в поисках пресловутой «красивой жизни». И они ее нашли. Нашли идеальные газоны, два автомобиля в гараже, сытую, безопасную обывательскую гавань. Но в этой погоне за комфортом — за тем самым «вещизмом», который так точно диагностировал Нудельман, — они потеряли самих себя. И потеряли своего настоящего сына. Питер Романчук стал идеальным механизмом американской системы, холодным и расчетливым.

Но только здесь, в промерзлой, радиоактивной грязи уральской тайги, Петро очнулся. Ему по душе было бороться с таким же, как он, упертым русским мужиком Димой в Зоне отчуждения. Ему нравилось наше противостояние — жесткое, на грани фола, где физическая сила сплеталась с изощренной интеллектуальной игрой. В стерильных коридорах РУМО ему этого не хватало. Там были протоколы и алгоритмы, а здесь была настоящая жизнь, где врага можно было уважать больше, чем союзника.

Казалось, он проиграл. Я переиграл его оперативно, Дима сломал его физически. Но в этом тотальном поражении Романчук парадоксальным образом обрел себя. Все встало на свои места. Маски были сброшены.

Он подходил все ближе к трапу. Очередь из официальных лиц редела. Мы с ним все решили еще вчера, в его гостиничном номере, при свете настольной лампы. Это было самое тяжелое оперативное решение в моей практике. Никаких регулярных способов связи, тайников или шифровок. Риск был слишком велик. Мы утвердили лишь один экстренный протокол. Абсурдную фразу и отзыв, смысл которых знали только мы двое. На случай, если судьба снова сведет нас и критически понадобится восстановить контакт.

— Если тебе понадобится выход на меня, Петро, — ровно произнес я. — Твой связной должен сообщить: «Натриевый контур замерз при абсолютном нуле». Ответ: «Потому что тепло ушло в зону Кедра».

До того момента мы расставались навсегда. Петро был колоссально ценным источником. Имея своего человека с таким допуском в РУМО, Советский Союз мог бы годами читать чужие секреты. Любой генерал в ПГУ отдал бы правую руку за такого агента.