Книга Код «Бинома», страница 6 – Дмитрий Штиль

— Пустите! — визжал Нудельман, пока его волокли к двери. — Учите топологию! Пространство сворачивается! 1991 год! Конец!

Дверь закрылась. Крик оборвался.

В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают дорогие часы на стене. Тик-так. Тик-так. Уходящее время империи.

Академик Мастрюков дрожащими руками налил себе воды. Зубы стучали о стекло.

— Виктор Сергеевич… ради бога… не обращайте внимания. — Он вытер пот со лба. — Этот Нудельман… Он больной человек. У него справка есть. Шизоидный тип личности. Мы его держим только потому, что он… ну, он иногда выдает гениальные алгоритмы для шифрования. Но в политике он идиот. Переутомился. Весна, обострение…

Я медленно встал, подошел к столу, взял в руки распечатку с графиком, который черной змеей полз вниз, к отметке «1991».

— Нудельман… Шизоидный, говорите? — переспросил я.

Аккуратно свернул график и сунул его во внутренний карман пиджака.

— Организуйте мне с ним встречу, — во мне говорил голос Черепа, лязгающий, металлический.

— Но, Виктор Сергеевич, он же невменяем…

— Я хочу послушать эту невменяемость. Сейчас же.

«Логово» Нудельмана оказалось не кабинетом. Это был цех. Огромный зал с высокими потолками, где раньше видимо, стояли первые советские ЭВМ размером с трамвайный вагон. Машины вывезли, а пустоту заполнил математик.

Здесь царил не беспорядок — здесь царила энтропия, возведенная в абсолют. Огромное пространство было завалено бумагой. Это были не стопки, а сугробы. Рулоны распечаток змеились по полу, переплетаясь с перфолентами, образуя бумажный лабиринт, в котором можно было сломать ногу.

Стены помещения исчезли. Их закрывали гигантские грифельные доски, тянущиеся от пола до самого потолка. Там, где досок не хватало, формулы ползли прямо по штукатурке, перебирались на оконные стекла, закрашивая солнечный свет интегралами. Чтобы писать под потолком, Нудельман использовал шаткую деревянную стремянку, которая сейчас стояла посреди зала, как трон безумного короля.

Илья сидел на полу, в позе лотоса, перед листом ватмана, приклеенным к фанере скотчем. Он что-то яростно черкал, бормоча под нос.

— Убирайтесь, — не оборачиваясь, буркнул он. — Я уже сказал Мастрюкову: мне плевать на регламент. Я не сдам отчет по четвергам. У четверга нет математического обоснования.

Я хмыкнул, не стал давить «корочкой». Вместо этого молча подошел к стене, где среди графиков и формул висел предмет, чужеродный здесь, как автомат Калашникова в балетном классе.

На ржавом гвозде висела настоящая афганская «пуштунка» — шерстяная шапка-блин, пыльная, засаленная, пахнущая чужой войной. Рядом, на шнурке, болтался патрон калибра 5.45. Просверленный. Оберег.

— Ветров подарил? — тихо спросил я, касаясь грубой шерсти пальцем. — За то, что ты его с того света вытащил?

Спина Нудельмана окаменела. Шуршание карандаша прекратилось. Математик медленно, словно шарнирная кукла, повернул голову. Его глаза, воспаленные от бессонницы, смотрели на меня уже без привычного безумия — в них появился холодный, расчетливый интерес.

— Вы кто? — спросил он. Голос был скрипучим, как несмазанная петля. — Вы не из администрации.

— Я не из администрации, Илья, — Я присел на корточки рядом с ним, игнорируя грязь на полу. Чешский костюм натянулся на коленях. — Я коллега. В каком-то смысле.