Книга Город с запахом шоколада, страница 66 – Кейт Андерсенн

— Polizei!— орали и наверху, стреляли, падали, били, барабанили едва что не по голове… — Aufmachen!

Маша закусила губу. Глаза так и искали что-то тяжелое или хотя бы… Она уже собралась змеей или по-пластунски или внаглую броситься к ножу, совсем не представляя, что дальше…

Но тут в пол выстрелили, по лестнице слетели люди в форме, свистки и выстрелы, и полная мясорубка и драка…

И ор на немецком… Кого-то волокут… Маша закрыла уши, пытаясь меж ступенек рассмотреть Варта, но не разобрать…

* * *

Когда в душе нет места для сомнений,

и вдруг чуть слышный шепот у щеки:

'Держись покрепче, мой нелепый гений.

Мы от финала очень далеки'.

Н. Способина. И оживут слова.

Маша.

В тюремной камере ее еще не было. До этой ночи, идиотской мозгодробительной ночи девятнадцатого века, господа присяжные.

Как⁈.

Понятное дело, как. Физически. В «Коромысле» не церемонились, кто есть кто, и неважно, извлекли тебя из-под лестницы или из-под бессознательного матроса в полном беспорядке. Да и Машуля не слишком отличалась от портовых пташек — юбку порвала под той лестницей выше колена, а нижнюю она ж на корпию Фрицу щипала и на бинты рвала.

Кто станет разбираться? Вытолкали прикладами всех, стадом пригнали в ближайший участок и разбили по камерам.

Хуже всего то, что в сутолоке Маша потеряла Вартислава. Совсем. И получила чьим-то локтем в глаз и разбила, кажется, нос. Кровь залила блузку и плащ, но потом перестала… Все дорогу шла носом к луне. И плакала немного, и мерзла, да все без толку.

Кутаясь в пуховой платок, Маша Александровна Ветрова дрожала всем телом и жалась на скамье в уголке под окном. Здесь нещадно дуло, но хотя бы не было того гадкого запаха мочи, что в углах. Там остальные барышни, явно не впервые оказавшиеся в каталажке, налаживали социальную жизнь флиртом с караульными и разборками друг с другом.

Бессознательно сжимала брошь в кармане, возила грязным пальцем по гравюре. Он должен быть жив… Он живучий, он же всегда такой. И всегда приходит за ней. Ворчит и ругается, но приходит.

Пусть сколько угодно ворчит и ругается, только, пожалуйста, пусть будет жив… И даже за ней приходить не обязательно. Просто знать бы, что с ним ничего непоправимого не стряслось.

Она… как-нибудь. Он не обязан вечно ее спасать, правда. Голова снова отбойным молотком, и глаз заплыл, видно плохо, прикасаться страшно. А уж нос!..

А если он лежит там, на полу подвала, один и холодный навек?.. Это она виновата — если б она не появилась, не сорвала ему сделку… Может, выкрутился бы…

Он непременно выкрутился, Машуля. Иначе быть не может!

Где-то за грудиной прописался холод и никак не хотел выселяться. Даже пусть руки удавалось греть то подмышками, то дыханием, внутри замерзло что-то. И трясет, и тошнит, хоть прям сейчас падай.

А не падается.

Прямо мимо ее промерзших ног в ботиночках на тонкой подошве проскользнула громадная лохматая крыса. Маша завизжала и сжалась в комок на своей скамейке.

Крыса только остановилась и оглянулась. Как и женщины разнообразных — или, наоборот, единственной — профессий и мастей. Что-то проговорила одна, а другие хохотнули так противно и насмешливо, что червячок сомнений в собственной ценности раздулся до размеров полного сознания.