Книга Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали, страница 25 – Лина Мак

— Серёжа.

— Не сбивай, я собьюсь. Так вот. Земля у нас смежная. Колодец общий. Гуси твою рассаду всё равно жрать будут — я их знаю, они рецидивисты. Хозяйство у нас, считай, единое. Логистически... э-э... целесообразно было бы...

— Конопля, — у неё уже дрожали губы, но глаза смеялись и блестели одновременно — она одна так умеет. — Ты мне сейчас предложение делаешь или межевой план утверждаешь?

— Предложение!!! — рявкнул я с отчаяния так, что с яблони снялись воробьи, и бухнулся на одно колено прямо в траву. Достал кольцо. Руки — вот стыд — тряслись. — Люба. Выходи за меня. Я двадцать лет как дурак. Не хочу ещё двадцать. Хочу с тобой. Ссориться хочу, мириться хочу, огурцы твои кривые есть, Киркорова твоего в пять утра слушать. Всё хочу. Вот кольцо. Бабушкино. Она тебя, между прочим, одобряла. Единственная на всю деревню говорила: «Любка Гусева — девка с характером, бери, Серёжка, не пожалеешь». Я не взял тогда. Жалел двадцать лет. Хватит.

Тишина. Закат. Люба стояла и плакала — и смеялась сквозь слёзы, и это было самое красивое, что я видел в жизни, включая рассвет над рекой и рекордный урожай две тысячи девятнадцатого года.

— Да, — сказала она. — Да, невыносимый ты человек. Да. Только встань, у тебя колени не мальчиковые, я слышала, как хрустнуло.

— Это ветка была!

— Конечно, ветка. Надень уже кольцо, председатель, пока я не передумала.

Кольцо село как влитое. Бабушка знала, что делала, Она всё всегда знала.

И в этот самый момент яблоня — свидетель, сообщник и главный романтик Гусиновки — уронила яблоко. Прямо мне на голову. Звонко, метко, с чувством.

— Одобрила, — сказала Люба сквозь слёзы, сползая от хохота по стволу. — Единогласно. Протокол можно не вести.

*Люба*

Село готовилось к свадьбе так, будто женился минимум наследный принц. Впрочем, по местным меркам глава сельсовета — он и есть, только с гусями вместо кавалерии.

Новость разлетелась за сорок минут — рекорд даже для Гусиновки. Нюра, по слухам, узнала раньше, чем я успела рассмотреть кольцо. Митяй пришёл к Сергею с бутылкой и словами «ну наконец-то, а то я уж думал, пенсию не отобью». Ставки, как выяснилось, выиграли все, кто ставил «до Покрова», — то есть половина деревни, и Нюрина букмекерская контора закрылась с убытками, о чём Нюра сообщала всем с гордостью пострадавшей за любовь.

Валюха с Галюсей взяли подготовку в свои руки-лопаты немедленно и безоговорочно.

— Платье, — объявила Валюха, загибая пальцы. — Караваи. Столы. Гуси. Гармонь. Платье!

— Ты платье два раза сказала.

— Потому что это главное! Завтра едем в райцентр. В десять. И не вздумай надеть своё московское — знаю я вас, городских, купите серое, скажете «элегантное».

Худсовет в салоне для новобрачных райцентра запомнят надолго. Продавщицы прятались на складе уже к третьему платью.

— Это не бери! — командовала Валюха из кресла. — В этом ты как холодец на поминках!

— А это? — я вышла в кружевном.

— В этом как торт. Свадьба одна, а ты вся в розочках. Следующее!

— А вот это, — Галюся вдруг встала и прижала руки к груди, — вот это бери.

Я повернулась к зеркалу. Платье было простое — молочное, по фигуре, с открытыми плечами. Из зеркала на меня смотрела женщина сорока двух лет, у которой всё только начинается. Я её, честно говоря, не сразу узнала. Хорошая женщина. Живая.